Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 34)

О гибели своего любимого брата Александр Иванович узнал с опозданием, спустя два с лишним года.

Приехал в Россию из опостылевшей эмиграции и с места в карьер, не повидав никого из близких, окунулся в кипящий водоворот бурных революционных страстей 1917 года.

Стаскивал с трибун лживых эмиссаров Временного правительства, призывающих к войне до победного конца, партизанил в сибирской тайге, помогал раскрыть и ликвидировать крупный заговор омской буржуазии, валялся в злом сыпняке. Много было в ту горячую пору дел у бойцов революции, и смерть стерегла на каждом шагу, как подкараулила она Ивана Ланге.

Гомельская драма разыгралась ранней весной 1919 года. В феврале на Гомельщине повсеместно победила Советская власть, а в конце марта в город ворвалась на рассвете банда осатаневших белогвардейцев. Гостиница «Савой», где размещался ревком и другие советские организации, была осаждена. Защитники ее геройски держались целые сутки. Из Минска, Бобруйска, Унечи и других мест спешила к ним подмога, опоздавшая всего на несколько часов. Ивана Ланге и его боевых товарищей казнили после мучительных пыток и издевательств.

Печатник обо всем этом узнал на Гороховой, когда запрягся в нелегкую чекистскую упряжку. И однажды, как бы в наглядное подтверждение библейской заповеди о неотвратимости возмездия, получил возможность глянуть на убийцу своего брата.

Это был чистенький бледнолицый офицерик, из тех, что озверели и полностью утратили человеческий облик, лишившись родовых своих усадеб. Гуманитарий с университетским образованием, тонкий ценитель живописи и поэзии.

Людоедски жестокие расправы в Гомеле были лишь эпизодом в длиннющем списке злодейств этого благовоспитанного душегуба. Да и попался он, кстати, будучи наемным сотрудником английской секретной службы. Сперва пробовал хорохориться, изображать нечто высокоидейное, а умереть по-мужски характера не хватило. Закатил напоследок омерзительную сцену, горестно оплакивал драгоценную свою жизнь. От хлюпиков такого сорта надолго портилось настроение.

Правдивость Ивана Корнеева тогда проверяли. Брат его и впрямь числился в списках расстрелянных белофиннами питерских красногвардейцев. Замечательный был партиец, убежденный революционер с Выборгской стороны.

Проверку всего остального Печатник счел излишней формальностью и теперь, узнав о парголовском свидании полковника Рихтера со старым своим знакомым, чувствовал себя невольным соучастником кощунства.

Палачи вроде Рихтера были убийцами и мучителями красногвардейцев, а этот преуспевающий краснощекий щеголь нашел с ними общие интересы. Врал, значит, тогда на следствии, ничего не понял, ничему не научился. Брат его сложил голову за революцию, а он, продажная душонка, готов услужать империалистам за жалкие подачки! Вот уж истинно, Иван не помнящий родства!

Смысл таинственной встречи в пристанционном буфете был ясен. Через Парголово, с помощью Ивана Корнеева, у подпольной организации лицеистов налажена линия связи. Запасная или, быть может, главная, но обязательно линия связи. Иначе зачем бы полковнику Рихтеру ехать на свидание с контрабандистами, что всегда сопряжено с опасностью. Вопрос весь в том, куда нацелена линия тайного советника, на какие зарубежные центры.

Ясным становилось и многое другое. Александр Иванович чувствовал, что вышел на след крепко сколоченного и достаточно разветвленного монархического подполья в Ленинграде.

Панихиды по убиенному императору и липовая «касса взаимопомощи» напоминали вершину айсберга. Все наиболее существенное было надежно упрятано под воду.

Шпионаж, разумеется, — без него не обойдешься, если желательно иметь богатых покровителей из иностранных разведок. Террористические акции, диверсионно-подрывная работа против Советской власти, подготовка к активным уличным выступлениям. Программа у господина Путилова должна быть широкой, благо ненависти к социализму ему не занимать.

Подводная часть айсберга обнажалась очень медленно и как бы нехотя, ценой самоотверженных усилий чекистов.

Зримые черты приобретали расстановка сил и структура тайной организации лицеистов, способы оповещения, состояние дисциплины и другие подробности, дающие представление об общей картине.

Не хватало сведений о заграничных хозяевах тайного советника Путилова. На кого он изволит трудиться, забравшись в подпольную нору? С «николаевцами» связан либо с «кирилловцами»? Или с обоими лагерями белогвардейщины, что также не исключалось?

Ранней весной 1925 года из Парижа прибыл еще один курьер, доставивший очередные инструкции для Дим-Дима.

Требования генерала Кутепова были на сей раз рекордными по беспардонной наглости. Настаивал он ни больше, ни меньше, как на... захвате власти в Ленинграде людьми Дим-Дима!

Воспаленное воображение авантюриста подсказало ему, что кучка вооруженных мятежников способна взять в свои руки Смольный, объявив по радио о крушении Советской власти на берегах Невы. Захват Смольного мог быть при этом и кратковременным, всего на несколько часов, ради политического эффекта за границей. Участники авантюры, естественно, приносились в жертву.

Столь же характерной в послании генерала была и небольшая частность. Пустячок, так сказать, маленький штрих генеральской психологии.

Кодовую таблицу, дающую ключ к дальнейшей шифрованной переписке с Дим-Димом, Кутепов предложил по брошюре Л. Троцкого «Запад и восток». Главари белой эмиграции давали таким образом понять, что внимательно наблюдают за последними событиями внутрипартийной жизни в СССР, что яростные наскоки троцкистов на ленинский партийный курс вполне их устраивают, полностью совпадая с планами «Российского общевоинского союза».

Александр Иванович Ланге с удовольствием посмеялся над дикими вожделениями обезумевших парижских головушек. Посмеялся и неожиданно для самого себя пришел вдруг к любопытной идее.

Почему бы, собственно, не обзавестись нужными ему сведениями с помощью самого Кутепова? Попыток, как говорится, не убыток. Изобразить все можно в виде здорового стремления к единовластию. Уж если от комбрига Зуева ждут вооруженного захвата власти в Ленинграде, то и он вправе требовать объединения всех подпольных ячеек под своим руководством. Выкладывайте, дескать, карты на стол, ваше превосходительство, хватит играть втемную.

Петр Адамович Карусь встретил идею своего товарища сочувственно, хотя и без энтузиазма. Со свойственной ему прямотой сказал, что шансы на успех минимальны. Не захочет генерал раскрывать своих козырей, поостережется.

Вид у Петра Адамовича был измученный. Вздохнув, он признался, что сыт по горло общением с его превосходительством. Кутепов этот, если вдуматься, чертовски напоминает глухаря на весеннем току: можешь из пушек палить, глухарь все равно ничего не услышит, песня у него своя.

Опять вот соизволил прислать бешеного курьера, которому требуется намордник, настолько он осатаневший и кровожадный. Дворцового переворота генералу недостаточно, требует еще и секретных сведений. Нажимают, видать, хозяева, субсидирующие генерала, нужны им конкретные доказательства успехов его ленинградской агентуры.

Годы совместной службы на Гороховой выработали между Ланге и Карусем ту особую степень взаимопонимания и товарищества, когда в долгих объяснениях нет никакой нужды, все без слов понятно.

Вымотался Петр Адамович, нелегко ему тянуть свою тяжелую ношу. Ответственность исключительно велика, прав на ошибку не дано. Чуть возьмешь фальшивую ноту с этой обнаглевшей эмигрантской публикой, и могут выбиться из колеи, пачками станут засылать своих молодчиков с бомбами и маузерами. А это опять кровь, опять невинные жертвы...

— Как же ты надумал с военно-морской информацией?

— Дулю он у меня получит! — рассмеялся вдруг Карусь, с юношеской стремительностью вскочив со стула. — Дулю с маком, как говорят у нас в Белоруссии! Сперва я хотел сыграть на ведомственной разобщенности: флот, мол, подчинен непосредственно Москве, у военного округа свои заботы и тому подобное. Дмитрий Дмитриевич, молодчина, отыскал более удачное решение...

— Интересно, что за решение?

— Он, знаешь ли, весь затрясся от ярости, узнав, чего ждет Кутепов. Сволочь, говорит, паршивая, меня нацелил Смольный захватывать, а сам собирается открыть торговлишку военными тайнами отечества. Христопродавцем обозвал генерала, скотиной грязной. А постановили мы с Дмитрием Дмитриевичем отказать господину Кутепову. Так и напишем: Кронштадт, мол, национальное достояние России, морской щит Санкт-Петербурга, а посему никаких сведений по флотской части дать не могу, совесть не позволяет.

— Неплохо постановили, — одобрил Печатник. — Целиком в характере комбрига Зуева. Хорошо бы еще добавить, что информации о русском флоте ждут, дескать, не дождутся в английском Адмиралтействе и что честь русского патриота восстает против заведомого предательства национальных интересов. Убедительней будет звучать отказ...

— А не оскорбится Кутепов? Намек-то очень прозрачный...

— Скушает за милую душу, не беспокойся. Оскорбляться эта шантрапа разучилась... Какие могут быть оскорбления, когда ходят в платных холуях иностранцев?

Шифровка в Париж переписывалась трижды, пока не получила окончательного благословения Мессинга.