Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 16)

Здорово, старина. Счастлив иметь твою весточку. Память у тебя, как видно, ослабла, и собственную притчу ты приписываешь мне. Нехорошо, брат, этакая скромность хуже гордыни.

Буду рад получить твои издания. Человека присылай, если он местный и знает наши порядки. Англичан ради бога не шли, а лучше всего приезжай сам, тогда и притча пригодится.

29 декабря 1924 года мы, нижеподписавшиеся... составили настоящий акт на уничтожение путем сожжения контрреволюционной литературы, поступившей в КРО.

Предано уничтожению 5000 экз. листовки «Великий князь Николай о будущем русского народа и России». Два экземпляра означенной листовки переданы в распоряжение тов. Каруся П. А.

Следы ведут в Басков переулок

Совпадения чаще всего бывают случайными. Правда, иные из них настолько зловещи и многозначительны, что волей-неволей заставляют вздрогнуть. И никак не избавиться от их впечатляющей силы, сколько ни внушай себе, что перед тобой обыкновенная сцепка случайно столкнувшихся житейских явлений.

В конце мая 1924 года бывший лицеист Иннокентий Замятин вернулся из очередного «лечебного» отпуска. Был страшно подавлен, чем-то угнетен, плакался и бормотал жалобные бессвязные слова у Глашеньки Нечаевой, осуждая сатанинскую злобу, превращающую людей в диких животных.

И в конце мая, в ту же самую пору белых ленинградских ночей, погиб Константин Петрович Угренинов, молодой талантливый чекист. Погиб трагически, распятый заживо, ни слова не сказав своим мучителям. Неизвестно даже, где искать его безымянную могилу, зарыли, должно быть, в лесу под Усть-Нарвой.

Нет прямой связи между этими разрозненными фактами. Нет и не предвидится, а если и есть она, попробуй-ка докажи ее существование. Глафире Нечаевой неведомо, куда и по какой надобности уезжал ее возлюбленный, да и никто не раскроет теперь тайны, а Иннокентия Иннокентьевича спрашивать поздно, потому что мертвые безмолвствуют.

С другой стороны, туманны и совсем не разгаданы таинственные обстоятельства гибели Константина Угренинова. Каким образом сумели схватить его фашиствующие молодчики доктора Сильверстова? И мог ли быть их сообщником тихий экспедитор треста хлебопекарной промышленности?

В общем, как ни рассматривай оба эти явления, получалось, что скорей всего они просто совпали во времени. Мало ли что случается на земле, не будучи взаимосвязанным и взаимообусловленным. Жизнь полна неожиданностей.

Но почему же тогда засело в голове это странное совпадение, мешая жить и работать? Чем бы ни занялся, о чем бы ни размышлял, непременно возвращаешься мыслями к нему и, главное, видишь, почти осязаемо представляешь страшную расправу фашистов над твоим беззащитным товарищем. Нервы, надо полагать, разыгрались, сказывается переутомление.

Печатник был едва знаком с Костей Угрениновым. Частенько так бывает, когда служебные интересы вплотную не соприкасаются и встречаться приходится редко. Запомнилась мягкая улыбка, освещавшая тонкое Костино лицо, врожденная его деликатность и какая-то застенчивость.

Говорили, что Костя Угренинов сочиняет на досуге стихи. Читал он их с неохотой, только близким своим друзьям по их настойчивым просьбам, и те искренне удивлялись, не находя в его стихотворениях ничего схожего с бойкой газетной поэзией, приуроченной к красным датам революционного календаря. Угрениновские стихи были тихие, задумчивые, хватающие за душу, воспевались в них березовые рощи, необъятная синева небес, полуденная песенка жаворонка.

Еще любили вспоминать, всегда с доброй усмешкой, знаменитые рапорты, которыми бомбардировал застенчивый Угренинов высокие служебные инстанции, настаивая на немедленном увольнении из органов ВЧК — ОГПУ. Рапорты эти, в отличие от стихотворных его опытов, вызвали в свое время много шуму и помогли круто изменить судьбу молодого работника КРО.

Несмотря на молодость, Константин Петрович был членом большевистской партии с дореволюционным стажем. Прапорщик военного выпуска, недоучившийся студент юридического факультета столичного университета, он связался с коммунистами на фронте, в окопах под Перемышлем, и до последнего своего вздоха оставался верен избранному пути.

После победы Октября Угренинова, как и многих других, направили по партийной путевке в Петроградскую Чека.

Работал он несколько месяцев в знаменитой ревизии члена коллегии ВЧК М. С. Кедрова. Помогал очистить Мурман от заядлых белогвардейцев и подпольной агентуры интервентов, оставшихся в наследство от Главномура; утверждал Советскую власть. С севера был направлен в Особый отдел кавалерийской дивизии на Западный фронт. Трудился всюду с выдумкой, с огоньком, с полной отдачей всех сил. И, подобно большинству коренных питерцев, очутившихся на других участках гражданской войны, тянулся душой к берегам Невы, в любимый свой Петроград.

В личном его деле, среди прочих документов, подшито немногословное заявление на имя начальника Особого отдела Запфронта Филиппа Медведя. После сыпного тифа Угренинову был предложен медкомиссией месяц на дополнительное лечение и заслуженный отдых. В заявлении своем он пишет, что «отдыхать в настоящее время стыдно», и просится в Петроград, где начинал когда-то чекистскую службу, где его многие знают: «Там я смогу принести больше пользы».

Увы, на берегах Невы Косте Угренинову не посчастливилось. Вместо оперативной работы его с ходу засадили за канцелярский стол. Кадровики при этом рассуждали здраво и на свой резон вполне убедительно: товарищ грамотный, с незаконченным юридическим образованием, должен навести строгий порядочек по части входящих и исходящих бумаг.

Угренинов занимался канцелярскими делами без малого два года. Наводил и в конце концов навел образцовый порядок, втайне рассчитывая, что скоро его заменят другим работником.

Начальство, однако, не спешило с переменами, начальство было удовлетворено существующим положением вещей. Вот тогда-то и возникла серия настойчивых угрениновских рапортов по команде, которые к тому же были составлены в весьма энергичных выражениях.

В одном из этих рапортов, красочно описав свой рабочий день завзятого канцеляриста, Угренинов делал следующий невеселый вывод: «Такова истинная причина, побуждающая меня выбраться поскорее из этого бумажного царства, где я, как человек, стремящийся принести максимальную пользу Республике (а я вправе говорить такое о себе как солдат, жертвовавший головой для революции), вынужден ежедневно заниматься постылым бумагомаранием и протиранием брюк в служебном кресле».

У оперативной работы нет ни малейшего сходства с канцелярским бумагомаранием. Особенно в тех случаях, когда доверяют тебе ответственные и совсем небезопасные поручения, где все целиком зависит от твоего искусства перевоплощаться, от личных твоих достоинств и талантов.

«Человек состоит из души, тела и паспорта», — любит пошучивать Станислав Адамович Мессинг в минуты благодушного настроения. Так вот, требуется и паспорт сменить на чужой, и телом своим управлять в соответствии с заданным условиями образом, и думать научиться по-новому, не так, как думал прежде, в собственном своем обличье. Тогда, быть может, выйдет из тебя стоящий оперативник.

Константин Петрович Угренинов был, как говорится, оперативником милостью божьей.

Находчив, сообразителен, умен, прилично изъясняется по-французски и по-английски и, что ценнее всего другого, умеет сохранять ясную голову в острейших кризисных ситуациях. А ситуации эти, кстати, имеют обыкновение возникать в самые неподходящие моменты: все, казалось бы, складывается не в твою пользу, все из рук вон плохо, безнадежно, но ты найди единственно верный выход, переиграй судьбу, на то ты и зовешься оперативником.

Последнее задание Угренинова было не из самых тяжких. Ездил он сравнительно недалеко, повидал нужных ему людей и должен был возвращаться домой. Прикрытие имел надежное, документы подлинные — не липу какую-нибудь второсортную, вызывающую приступы бдительности у любого пограничного жандарма, не говоря уж о многоопытных сотрудниках контрразведки.

К назначенному сроку он не появился в Ленинграде. Особого беспокойства это не вызвало, потому что сроки чаще всего ориентировочны, с поправками на разные осложнения и неожиданности, стерегущие в такого рода путешествиях.

Не вернулся он и спустя месяц после назначенного срока. Был известен день его прибытия в Ревель, а самого Угренинова все не было.

На Гороховой про несчастье с молодым чекистом впервые услышали от особы, имеющей прямое родственное отношение к великому князю Николаю Николаевичу, главному претенденту на российский престол.

Да, так и было это, не иначе. Исследователи всех сложностей и противоречий классовой борьбы в двадцатых годах нашего столетия могут принять сей факт как совершенно подлинный.

О трагической гибели молодого чекиста сообщила герцогиня Лейхтенбергская. Сообщила по велению совести, искренне возмущаясь каннибальской жестокостью недавних своих знакомых из так называемого великосветского общества.

С первых дней революций Дарья Евгеньевна причисляла себя к тем немногим русским интеллигентам, кто имеет право находиться как бы над схваткой. Если бы ее попросили однажды объяснить, на чем, собственно, держится это ее сомнительное право, она, вероятно, напутала бы с ответом и все же старалась быть во всем нейтральной, никак не выражать своего личного отношения к происходящему в стране.