Арьен Новак – Стать дельфином (страница 7)

На четвертый день Джерри, совершенно отчаявшись и устав от собственного психоанализа, пошел в местный бар пропустить стаканчик. Он вообще-то не пил. С тех самых пор, как, будучи еще в университете, чрезмерно пристрастился к алкоголю, стал пропускать лекции и занятия и чуть было не оказался отчисленным за неуспеваемость и злостное нарушение дисциплины. Когда его вызвал к себе декан и сообщил о том, что Джерри бродит по краю и ему грозит свалиться в глубокую пропасть и покрыть себя несмываемым позором, перед мысленным взором последнего всплыло круглое лицо его матери с большими вопрошающими глазами и дрожащими, плотно сжатыми в скорбной линии губами.

Джерри мог спокойно пережить отчисление из альмы матер. Но обиды, горя и разочарования матери он бы не пережил. Поэтому он собрал себя в кулак и в короткий промежуток времени стал лучшим студентом на курсе. Настолько лучшим, что его выбрали председателем студенческого юридического клуба… как там было его название… нет, не Черепа и Кости… нет, что-то вроде Весы и Честь… ну или как-то так. Второй раз после университета он напился в первый день своего трудового дня. Мы об этом уже упоминали.

С тех пор Джерри пил только молоко, чай, кофе и безалкогольные коктейли. И соки.

Поэтому, зайдя в ближайший бар и заказав цитрусовый микс с тимьяновой водой, он начал потихоньку цедить содержимое своего стакана через трубочку, рассеянно оглядываясь по сторонам и в пол-уха прислушиваясь к разговорам. Время было послеполуденное, и веселье еще не началось. Поэтому в баре стояла атмосфера приглушенности: приглушенно играла спокойная музыка, приглушенно постукивали шары, забиваемые в лузы; приглушенно разговаривали люди, и даже стекло позвякивало приглушенно в руках бармена на той стороне барной стойки.

Вот в этой приглушенной атмосфере и услышал Джерри как один из мужчин, сидевших спиной к нему через трех человек за стойкой, сказал своему собеседнику: «И, как назло, я никак не могу найти для него хорошего конюха. Обещал уже пару месяцев как, но попадаются все какие-то разгильдяи и ненадежные личности. А ведь ранчо большое и недалеко от океана, сплошная красота и раздолье. Там нужен надежный мужик».

При этих словах, что-то щелкнуло в мозгу Джерри. Его мысль лихорадочно и отрывисто побежала, словно светодиодная реклама на небоскребе: «Работа с лошадьми… далеко от города… свежий воздух… близко к Океану… куча свободного времени (наверное)… надо браться». И он, мягко спустившись с табурета, подошел к мужчинам.

Так он и попал на ранчо. Почти утыкаясь в затылок управляющего, Джерри завершил свои сонные раздумья на тему «Почему они меня взяли» выводом о том, что-либо поджимали сроки, либо он внушил им доверие, а может, и то, и другое вместе.

Глава 12

К радости Джерри, его благосклонно приняли на ранчо не только человеческие существа – он сразу завоевал доверие и уважение конюхов и местных работников знанием предмета и своей справедливостью, и суровостью к недотепам и лодырям. Его приняли – что, наверное, было, главнее, – лошади.

Это был огромный табун самых разношерстных лошадей. Среди которых были и породистые, но больше беспородных или полукровок. Хозяин ранчо все время проживал в Европе и полностью полагался на Управляющего. Которым, через шесть месяцев после поступления на работу, неожиданно для себя стал Джерри. Бывший управляющий, радостно убедившись в опытности и честности Джерри, уволился на покой. Ухаживать за маленьким виноградником, домиком и женой в долине Наппа, как он сказал при прощании Джерри.

Нельзя сказать, что груз ответственности за все огромное хозяйство на ранчо, обрушившийся на сильные плечи Джерри, его испугал. Нет. Но ему пришлось забыть о «свободном времени», Серфинге и Океане почти на месяц, пока он не отладил собственную систему управления ранчо и не подобрал еще пару очень хороших работников для самых сложных задач.

Поэтому, когда он, наконец, выбрался на побережье, он почувствовал себя мальчишкой, которому разрешили в качестве поощрения сбежать в «одиночное плавание» на местную речушку. С блуждающей улыбкой на лице он мчался в своем обшарпанном пикапе по шоссе, теплый августовский ветер влетал в открытые окна машины и радостно запутывался в его кудрях, творя кучамалу в шевелюре, затем победоносно вылетал наружу для того только, чтобы вновь вернуться и «уложить» непослушные кудряшки на голове Джерри на новый сногсшибательный манер…

Вот, наконец, с дороги стала видна прибрежная полоса, а затем, после очередного поворота, взору Джерри открылась бескрайняя лазурь Океана. Джерри глубоко вдохнул воздух и с шумом выдохнул, ощутив солоновато-сладковатый запах морской воды и пляжа.

«Свободен!», – прокричал мысленно Джерри. И в тот самый момент он почувствовал, что, наконец, его жизнь налаживается, а мглисто-серые полосы невезения остались позади. Впереди его ждали только Удача и Счастье. Он знал это.

Глава 13

И так оно и случилось.

Ранчо под его управлением стало быстро развиваться. Количество лошадей постепенно увеличивалось, но самым примечательным было изменение качества табуна – Джерри хотел не просто развивать хозяйство «вширь», он совершенствовал его «вглубь». Задумав создать «сбалансированное богатство», как он любил повторять владельцу ранчо и работникам, он не уставал разъяснять всем своё видение будущего.

Владелец ранчо поначалу сопротивлялся: «Зачем ты усложняешь всем жизнь, Джерри? Ранчо было успешным и до тебя. Мы продавали лошадей в другие хозяйства и всем, кто в них нуждался. И покупателям было все равно, насколько породисты их покупки. Одним нужна просто тягловая сила, другим – забава для их отпрысков. Мы же не ферма для разведения высокопородистых особей. Мы – хозяйственники». На что Джерри возражал, что даже для сохранения высоких физических качеств необходимо поддерживать породу. Дворняги бывают разные, добавлял он. Одни становятся средством улучшения других пород, другие – лишь портят их.

В конце концов, владелец ранчо сдался и махнул рукой, дав Джерри полную свободу в управлении, что лишь пошло всему хозяйству на пользу. Джерри стал приобретать породистых лошадей. Немного, но с толком. Он построил отдельную конюшню для чистокровок – «пусть даже запах в их стойлах будет особый». Для немногочисленной когорты породистых и полупородистых лошадей приобретались самое лучшее сено и пищевые добавки. Они спали на самых мягких и ароматных опилках. А вода в их поилках была самая полезная и чистая. Дело дошло до того, что Джерри заставил конюхов, приставленных к «особой» конюшне, принимать душ как минимум дважды в день и запрещал им входить в нее, не сменив сапог. Конюхи даже не противились этой причуде Управляющего – к тому времени у них значительно выросли зарплаты и улучшились условия труда. Они, конечно, посмеивались между собой над «заскоками босса», но в глубине души соглашались, что Джерри – настоящий Мужик, прирожденный Лошадник и заслуживает всяческого уважения.

Через пять лет на ранчо уже было три ахалтекинца, пять арабов, семь орловских рысаков и пять английских скаковых – все чистых кровей. Это было весьма дорогостоящее предприятие. Чтобы не подкосить все хозяйство, Джерри начал сдавать лошадей в аренду, в основном, для верховой езды. Мало-помалу, это стало окупаться, и владелец ранчо приобрел ложу на одном из самых престижных калифорнийских ипподромов. И считал особым шиком появляться там в сопровождении Джерри, который с годами лишь приобрел еще больше мужского шарма и несколько вальяжной уверенности.

Да, это было еще то зрелище: небольшого роста, слегка сутуловатый, с редкой растительностью на голове, с бледной, не способной к загару коже, усыпанной миллионами веснушек, и такими же бледными выцветшими светло-голубыми глазами господин лет шестидесяти пяти, медленно семеня и пошаркивая, проходил в ложу. И вслед за ним в ложе появлялся высокий, статный Аполлоно-Геркулесо-Давид, с годами прибавивший к своей внешности и харизме еще и властные черты Зевса, пронзая пространство аквамариново-серыми глазами и гордо поворачивая голову с буйной шевелюрой… под восторженные взгляды многочисленных дам и не только.

По правде говоря, Джерри старался избегать этой сомнительной, по его представлениям, чести сопровождение владельца ранчо на ипподроме. Во-первых, это отнимало у него массу столь ценного времени, которое Джерри с бо́льшим удовольствием потратил бы на общение с Океаном и Доской. Во-вторых, ему было жалко лошадей, которых нещадно пинали в бока, дергали за уздцы и хлестали прутами невзрачные, малорослые и щуплые, словно подростки, жокеи. Джерри старался не обращать на все это внимание, но в душе каждый раз испытывал саднящее чувство вины перед лошадьми и потому никогда не заглядывал в конюшни после забегов.

Но, как это часто бывает, именно на ипподроме, среди человеческой суеты, алчности и азарта, среди запаха лошадиного пота и навоза, чудесным купажем смешивающимся с ароматами дорогого парфюма и сигарного дыма, Джерри встретился взглядом с той, которую спустя несколько месяцев он назвал своей Миссис Дуглас.

Он сидел, откинувшись на спинку мягкой скамьи в ложе и рассеянно оглядывая пространство вокруг себя. В голове его тем временем проплывали мысли о кобыле Анне, которая была беремена и должна была ожеребиться со дня надень; о старом ветеринаре, который, как всегда, безотказен и уже давно не повышает цен на свои услуги – очевидно, в благодарность за то, что Джерри ввел за правило посылать тому свежее кобылье молоко, которое тот высоко ценил, употреблял сам, а также рекомендовал его своими соседям и родственникам для поднятия иммунитета и борьбы с бронхо-легочными заболеваниями – к их вящему ужасу. Его мысли также были о том, что, если дела пойдут так же славно, как они шли до сих пор, придется нанимать еще одного, а то и двух работников. Или повышать оплату нынешнего состава при условии, что они согласятся работать больше, а отдыхать меньше. У Джерри быстро испортился бы характер, если бы его голову занимали исключительно мысли о работе и связанной с ней заботах. К счастью, помимо работы, у него были еще и менее ответственные и нематериальные мысли – как можно догадаться, связанные исключительно с Океаном, Доской, Пляжем, Волнами, Ветрами, Свободой, в общем, всем тем, что заключало в себе емкое слово «Серфинг». И, таким образом, все его мысли о работе протекали на уютном и защищающем его сознание фоне в виде выныривающих вдруг посреди озабоченности о корме для беременных кобыл приятных и радостных, как солнечные блики на поверхности воды, предвкушений будущей поездки на Гавайи, хулы, запахов местных пряных цветов и пляжей. Океан пах, как ни странно, везде одинаково.