Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 9)
В ней было так много от куртизанки, что вскоре она привлекла в число своих почитателей многих самых знатных мужчин Франции, включая нескольких членов двора, 81 от композитора Люлли до самого Великого Конде. Она хорошо играла на клавесине и пела; Люлли приходил к ней, чтобы опробовать свои новые арии. В ее списке было три поколения Севинье — муж, сын, внук и внучка любезного автора писем. 82 Мужчины приезжали из других стран, чтобы ухаживать за ней. Ее любовники, по ее словам, «никогда не ссорились из-за меня; они были уверены в моем непостоянстве; каждый ждал своей очереди». 83
В 1657 году она открыла салон, куда приглашала литераторов, музыкантов, художников, политиков или военных, а иногда и их жен; она поразила Париж, продемонстрировав интеллект, равный интеллекту любой женщины и большинства мужчин ее времени; за лицом Венеры они нашли ум Минервы. Сказал суровый судья Сен-Симон:
Ее было полезно принимать, поскольку у нее образовались связи. Там никогда не было ни азартных игр, ни громкого смеха, ни споров, ни разговоров о религии или политике, но много изящного остроумия… [и] новости о галантных поступках, но без скандала. Все было деликатно, легко, размеренно; и она сама поддерживала беседу своим остроумием и большими познаниями». 84
Наконец король сам заинтересовался ею; он попросил госпожу де Ментенон пригласить ее во дворец; из-за занавеса он слушал ее; очарованный, он открылся и представился. Но к этому времени (1677?) она уже стала квазиреспектабельной. Ее простая честность и многочисленные любезности принесли ей яркую известность; люди оставляли ей на хранение крупные суммы и всегда могли рассчитывать вернуть их по своему желанию; а в Париже заметили, что, когда поэт Скаррон был не в силах справиться с параличом, Нинон посещала его почти ежедневно, принося ему деликатесы, которые он не мог себе позволить.
Она пережила почти всех своих друзей, даже нестареющего Сент-Эвремона, чьи письма из Англии были утешением в старости. «Иногда, — писала она ему, — я устаю от постоянного выполнения одних и тех же дел и восхищаюсь швейцарцами, которые бросаются в реку именно по этой причине». 85 Она возмущалась морщинами. «Если уж Богу понадобилось дать женщине морщины, он мог бы хотя бы поместить их на подошвы ее ног». 86 Когда она приближалась к смерти, на восемьдесят пятом году жизни, иезуиты соперничали с янсенистами за честь обратить ее; она милостиво уступила им и умерла в объятиях Церкви (1705). 87 В своем завещании она оставила только десять экю на свои похороны, «чтобы все было как можно проще»; но «я смиренно прошу месье Аруэ, — ее поверенного, — позволить мне оставить его сыну, который учится на иезуитов, тысячу франков на книги». 88 Сын купил книги, прочитал их и стал Вольтером.
Венцом французского общества было то, что сексуальный стимул распространялся и на ум, что женщины были наделены способностью дополнять красоту интеллектом, а мужчины были приручены женщинами к учтивому поведению, хорошему вкусу и отточенной речи; в этом отношении век с 1660 по 1760 год во Франции является зенитом цивилизации. В этом обществе умные женщины были многочисленны доселе; а если они были еще и привлекательны лицом или фигурой, или в заботливости доброты, они становились всепроникающей цивилизующей силой. Салоны учили мужчин быть чувствительными к женской утонченности, а женщин — к мужскому интеллекту. На этих собраниях искусство беседы развивалось до невиданного доселе совершенства — искусство обмена мнениями без преувеличений и враждебности, но с вежливостью, терпимостью, ясностью, живостью и изяществом. Возможно, при Людовике XIV это искусство было более совершенным, чем во времена Вольтера, — не таким блестящим и остроумным, но более содержательным и дружелюбным. «После ужина, — писала госпожа де Севинье своей дочери, — мы отправились поговорить в самый приятный лес на свете; мы пробыли там до шести часов, ведя различные разговоры, столь любезные, столь нежные, столь приятные, столь услужливые… что я тронута ими до глубины души». 89 Многие мужчины приписывали девять десятых своего образования таким беседам и общению. 90
В Голубой комнате отеля Рамбуйе первый из салонов предстал в своем окончательном блеске. Туда пришел Конде, хотя и не блистал; пришли Корнель, Ларошфуко, госпожи де Ла Файетт и де Севинье, герцогиня де Лонгвиль и Великая Мадемуазель. Там прелестные женщины устанавливали законы благопристойного поведения и изысканной речи. Фронда прервала эти собрания, мадам де Рамбуйе переехала в деревню, и, хотя позже ее отель вновь открыл свои двери для гениев Франции, премьера мольеровской «Насмешки прелестниц» (1659) стала смертельным ударом. Первый знаменитый салон закончился со смертью его основательницы в 1665 году.
Традицию продолжили и другие салоны, в домах мадам де Ла Саблиер, де Ламбер и де Скюдери — последняя стала самой известной романисткой эпохи, а первая — женщиной, привлекавшей мужчин красотой, несмотря на любовь к физике, астрономии, математике и философии. В таких салонах и процветали те самые femmes savantes, которые вызвали смех Мольера в 1672 году. Но любая сатира — это полуправда; в моменты философствования Мольер мог бы признать право женщин участвовать в интеллектуальной жизни своего времени. Именно женщины Франции, даже в большей степени, чем ее писатели и художники, являются венцом ее цивилизации и особой славой ее истории.
VI. СУД
Король и двор способствовали цивилизации Франции. В 1664 году двор насчитывал около шестисот человек: королевская семья, высшее дворянство, иностранные посланники и прислуга. В полном составе Версаля он вырос до десяти тысяч душ, 91 Но в это число входили и знатные особы, посещавшие двор время от времени, и вся прислуга, и артисты, и писатели, которых король выделял для награждения. Быть приглашенным ко двору стало страстью, стоящей на третьем месте после голода и секса; даже побыть там один день было незабываемым экстазом, стоившим полжизни сбережений.
Великолепие двора заключалось отчасти в роскошной обстановке апартаментов, отчасти в нарядах придворных, отчасти в пышных развлечениях, отчасти в славе мужчин и красоте женщин, которых влекли туда магниты денег, репутации и власти. Некоторых знатных женщин, таких как госпожи де Севинье и де Ла Файетт, там редко можно было увидеть, поскольку они перешли на сторону Фронды; но их оставалось достаточно, чтобы угодить королю, чрезвычайно чувствительному к женским чарам. На дошедших до нас портретах эти дамы кажутся несколько грузными, переполненными корсажами; но, видимо, мужчины того времени любили теплоту в своих любовных утехах.
Нравы при дворе были благопристойными: супружеские измены, экстравагантность в одежде и азартные игры, страстные интриги за престиж и место — и все это в ритме внешней утонченности, элегантных манер и обязательного веселья. Король ввел моду на дорогие наряды, особенно на приемах послов; так, принимая посланников Сиама, он был одет в мантию, обшитую золотом и украшенную бриллиантами, все это стоило 12 500 000 ливров; 92 Такая демонстрация была частью психологии правления. Дворяне и их дамы тратили половину доходов своих поместий на одежду, лакеев и снаряжение; самые скромные должны были иметь одиннадцать слуг и две кареты; более богатые сановники имели семьдесят пять человек прислуги в своем доме и сорок лошадей в своих конюшнях. 93 Когда прелюбодеяние перестали запрещать, оно утратило свое очарование, и главным развлечением при дворе стала игра в карты. Людовик снова стал лидером, делая большие ставки, подстрекаемый своей любовницей Монтеспан, которая сама проиграла и выиграла четыре миллиона франков за одну ночь игры. 94 Мания распространилась от двора к народу. «Тысячи людей губят себя в азартных играх», — писал Ла Брюйер; «это страшная игра… в которой игрок думает о полном разорении своего противника и охвачен жаждой наживы». 95
Конкуренция за королевскую благосклонность, за выгодное назначение или место в королевской постели порождала атмосферу взаимных подозрений, клеветы и напряженного соперничества. «Каждый раз, когда я занимаю вакантную должность, — говорил Людовик, — я делаю сотню людей недовольными, а одного — неблагодарным». 96 Возникали ссоры за первенство за столом или при посещении короля; даже Сен-Симон беспокоился, чтобы герцог де Люксембург не прошел на пять шагов впереди него в процессии, а Людовику пришлось изгнать трех герцогов со двора, потому что они отказались уступить первенство иностранным принцам. Король придавал большое значение протоколу и хмурился, когда за ужином обнаруживал, что нетитулованная дама сидит выше герцогини. 97 Несомненно, для того чтобы шестьсот эгоистов с бериббонами не топтали друг друга ногами, был необходим определенный порядок, и гости высоко оценивали внешнюю гармонию огромной свиты. Из дворцов, приемов и развлечений короля кодекс этикета, нормы манер и вкуса распространились среди высшего и среднего классов и стали частью европейского наследия.
Чтобы все эти лорды и леди не заскучали до самоубийства, артисты всех мастей устраивали развлечения — турниры, охоту, теннис, бильярд, купания и катания на лодках, ужины, танцы, балы, маскарады, балеты, оперы, концерты, спектакли. Версаль казался раем на земле, когда король вел двор в лодках по каналу, и голоса и инструменты создавали музыку, а факелы помогали луне и звездам освещать сцену. А что может быть более великолепным или более удушающим, чем официальные балы, когда Galerie des Glaces отражала в своих массивных зеркалах грацию и блеск мужчин и женщин в величественных танцах под тысячей огней? В честь рождения Дофина (1662) король устроил балет на площади перед Тюильри, на котором присутствовало пятнадцать тысяч человек. Коммуна 1871 года разрушила дворец, но место того знаменитого праздника до сих пор называется площадью Каррузель.