Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 62)
Что недомогание, неприспособленность или противоречивость ума, возникающие по неизменным причинам, препятствующие и способные препятствовать главным благам супружеского общества, каковыми являются утешение и покой, являются более веской причиной для развода, чем природная фригидность, особенно если нет детей и имеется взаимное согласие. 57
Он процитировал древний еврейский закон из Втор. XXIV, I: «Когда кто возьмет жену и женится на ней, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он нашел в ней какую-нибудь нечистоту, то пусть напишет ей разводную грамоту, и даст ей в руку, и вышлет ее из дома». Христос, очевидно, отверг эту часть Моисеева закона: «Сказано: кто отлучит жену свою, пусть даст ей разводное письмо; а Я говорю вам, что всякий, кто отлучит жену свою, кроме блуда, прелюбодействует». Мильтон утверждал, что «Христос не хотел, чтобы его слова воспринимались как слово в слово» (Матф. V, 31–32). 58 и неоднократно заявлял, что пришел не для того, чтобы изменить хоть йоту Моисеева закона. Он изо всех сил старался, чтобы его широкое толкование распространялось на конкретный случай, вплоть до оправдания развода из-за неспособности вступить в «подходящую и подходящую беседу»; ведь «негодность и дефективность неконъюгального ума» может свести супружество к «худшему состоянию, чем самая одинокая холостяцкая жизнь», когда живая душа привязана к трупу59. 59
Маленькая книжка быстро разошлась, так как ее повсеместно осуждали. В феврале 1644 года Мильтон опубликовал второе издание, красноречиво дополненное и смело подписанное. Он ответил своим критикам в «Тетрахордоне» и в более легкой форме в «Коластерионе» (оба издания вышли 4 марта 1645 года), обрушив на них свой богатый словарный запас язвительных слов: груша, свинина, кабан, рыло, заносчивый поверенный, наглый осел, пахучий дурак. 60 Мильтон мог на одной странице перепрыгнуть с высот Парнаса в Тартар злословия.
Не добившись от парламента изменения закона о разводе, он решил бросить вызов закону и взять другую жену, предпочтительно мисс Дэвис, о которой нам ничего не известно, кроме того, что она ему отказала. Когда слух об этих ухаживаниях дошел до Мэри Пауэлл, она решила вернуть мужа, к лучшему или к худшему, пока не стало слишком поздно. Однажды, когда Милтон гостил у друга, она неожиданно налетела на него, опустилась перед ним на колени и умоляла вернуть его в постель и на борт. Он колебался; его друзья убеждали ее, и он согласился. Вместе с ней, отцом и учениками он переехал в более просторный дом на Барбикан-стрит. Вскоре родители Мэри, обедневшие из-за краха дела роялистов, тоже переехали жить к поэту, создав такую обстановку, которая, должно быть, располагала к безумию или философии. В 1646 году появился еще один ребенок — первенец Милтона, Энн. Ричард Пауэлл сгладил последствия смерти (июль), а Джон Милтон-старший завершил долгую и достойную жизнь в марте следующего года. Поэт стал наследником двух или трех домов в Лондоне, некоторого количества денег и, возможно, некоторой недвижимости в сельской местности. В 1647 году он распустил свою школу и переехал с женой, дочерью и двумя племянниками на Хай Холборн-стрит. Вторая дочь, Мэри, родилась в 1648 году.
V. СВОБОДА ПРЕССЫ: 1643–49 ГГ
13 августа 1644 года пресвитерианский священник Герберт Палмер, выступая перед обеими палатами парламента, предложил публично сжечь трактат Мильтона о разводе. Этого не произошло, но жалоба Палмера, возможно, побудила компанию Stationers' Company, состоящую из английских книготорговцев, указать общине (24 августа) на то, что книги и памфлеты нарушают закон, требующий их регистрации и лицензирования компанией. Этот закон был принят еще при Елизавете, но 14 июня 1643 года парламент подкрепил его ордонансом, уточняющим
что никакая… книга, брошюра, бумага или часть любой такой… не должна… печататься… или поступать в продажу… без предварительного одобрения и выдачи лицензии под руководством таких… лиц, которых оба или один из… Домов, которые назначат для выдачи лицензии, и внесена в реестровую книгу Общества канцелярских служащих в соответствии с древним обычаем. 61
Любое нарушение должно было караться арестом авторов и типографий.
Мильтон регулярно пренебрегал регистрацией своих прозаических публикаций. Хотя «Доктрина и дисциплина развода» появилась через два месяца после ордонанса, он проигнорировал требования. Возможно, он был персоной грата для парламента, потому что поддерживал его в конфликте с королем; в любом случае он оставил его в покое. Но этот ордонанс остался над его головой и над головами всех авторов в Британии. Мильтону казалось невозможным, чтобы литература могла процветать при такой цензуре. Что толку свергать короля и цензурный епископат, если парламент и церковь будут продолжать инквизицию над речью англичан? 24 ноября 1643 года он выпустил в свет, без регистрации и лицензии, самое благородное из своих прозаических произведений: Areopagitica: Речь мистера Джона Мильтона в поддержку свободы нелицензионной печати, обращенная к парламенту Англии.* Здесь нет ни инвектив, ни витиеватости; «речь» выдержана на высоком уровне языка и мысли. Мильтон почтительно просит парламент пересмотреть свой цензурный ордонанс, поскольку он «препятствует всякому обучению… мешая и закрывая открытия, которые могут быть еще сделаны как в религиозной, так и в гражданской мудрости». И он продолжает в знаменитом и великолепном отрывке:
Я не отрицаю, что в Церкви и Содружестве есть величайшая забота о том, чтобы бдительно следить за тем, как ведут себя книги, равно как и люди; а затем заключать их в тюрьму и вершить над ними суровое правосудие как над злоумышленниками. Ибо книги не являются абсолютно мертвыми вещами, но содержат в себе жизненную силу, чтобы быть такими же активными, как та душа, чьим отпрыском они являются; более того, они сохраняют, как в сосуде, чистейшую действенность и экстракцию того живого интеллекта, который их породил. Я знаю, что они так же живы и так же энергично плодовиты, как эти сказочные зубы дракона; и, будучи посеянными вдоль и поперек, они могут случайно вырасти вооруженными людьми. И все же, с другой стороны, если не проявлять осторожность, можно убить человека так же легко, как убить хорошую книгу. Кто убивает человека, убивает разумное существо, образ Божий; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, убивает сам разум, убивает образ Божий, как бы в глазах. Многие люди живут как бремя для земли; но хорошая книга — это драгоценная кровь духа мастера, забальзамированная и сохраненная специально для жизни за пределами жизни. Правда, ни один век не может восстановить жизнь, в которой, возможно, нет потерь; и революции веков не часто восстанавливают потерю отвергнутой истины, за неимением которой целые народы живут еще хуже.
Поэтому мы должны остерегаться, какие гонения мы поднимаем против живых трудов публичных людей, как мы распыляем эту выдержанную жизнь человека, сохраненную и хранимую в книгах; поскольку мы видим, что таким образом может быть совершено своего рода убийство, иногда мученичество, а если оно распространяется на все впечатление, то своего рода резня; где казнь заканчивается не истреблением элементарной жизни, а поражает эту бесплотную и пятую сущность, дыхание самого разума, убивает бессмертие, а не жизнь. 62
Он приводит в пример интеллектуальную жизнеспособность древних Афин, где цензуре подвергались только атеистические и клеветнические сочинения: «Так, книги Протагора судьи Ареопага велели сжечь, а его самого изгнали из страны за рассуждения, начинавшиеся с признания, что он не знает, «есть ли боги, или нет»». Мильтон хвалит правительство Древнего Рима за то, что оно предоставляло писателям большую свободу, а затем рассказывает о росте цензуры в императорском Риме и католической церкви. Этот указ о лицензировании, по его мнению, попахивает «папизмом». «Какое преимущество быть мужчиной, чем мальчиком в школе, если мы только избежали ферулы, чтобы попасть под «другой имприматур»? 63 Правительства и их лицензиары ошибаются; пусть они не навязывают народу свои предпочтения; пусть лучше народ сам выбирает и учится, пусть даже путем дорогостоящих проб и ошибок:
Я не могу похвалить беглую и замкнутую добродетель, неиспользуемую и не дышащую, которая никогда не выходит на улицу и не видит своих противников, а просто ускользает из гонки. 64 Дайте мне свободу знать, говорить и рассуждать свободно, согласно совести, выше всех свобод. 65. Хотя бы все ветры доктрины были пущены по земле, чтобы Истина была в поле, мы вредим ей, разрешая и запрещая, сомневаясь в ее силе. Пусть она и Ложь сражаются; кто когда-либо знал, чтобы Истина была хуже в свободном и открытом поединке? 66
Однако Мильтон не требует полной терпимости к публикациям: он считает, что атеизм, клевета и непристойности должны быть вне закона, и отказывает в терпимости католицизму, поскольку тот является врагом государства и сам по себе нетерпим. 67 Государство, свободное в мыслях и словах, должно, при прочих равных условиях, расти в величии.
Мне кажется, я вижу в своем воображении благородный и могущественный народ, пробуждающийся, как сильный мужчина после сна, и встряхивающий своими непобедимыми локонами. Мне кажется, что я вижу ее, как орла, который клекочет о своей могучей молодости и зажигает свои неослепленные глаза в полном полуденном цветении… 68