Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 30)

V. ФИЛОСОФИЯ

«Есть ли в тебе философия, пастух?»56 Так Тачстоун спрашивает Корина, а мы спрашиваем Шекспира. Один из его признанных соперников дал отрицательный ответ на этот вопрос;57 И мы можем принять это суждение в том виде, в каком его имел в виду Бернард Шоу, — что в Шекспире нет метафизики, нет взгляда на конечную природу реальности, нет теории Бога. Шекспир был слишком мудр, чтобы думать, что творение может анализировать своего создателя или что даже его разум, застывший на мгновение плоти, может постичь целое. «На небе и на земле, Горацио, есть больше вещей, чем можно представить в твоей философии».58 Если он и догадывался, то держал это при себе и, возможно, тем самым доказывал, что он философ. Он без почтения отзывается о философах, исповедующих философию, и сомневается, что кто-нибудь из них когда-либо терпеливо переносил зубную боль.59 Он смеется над логикой и предпочитает свет воображения; он не предлагает разгадать тайны жизни или разума, но он чувствует и видит их с интенсивностью, которая позорит или углубляет наши гипотезы. Он стоит в стороне и наблюдает, как догматики уничтожают друг друга или распадаются в катализе времени. Он прячется в своих персонажах, и его трудно найти; мы должны остерегаться приписывать ему какое-либо мнение, если оно не выражено с определенным акцентом по крайней мере двумя его творениями.

На первый взгляд, он скорее психолог, чем философ; но опять же не как теоретик, а скорее как ментальный фотограф, улавливающий тайные мысли и симптоматические действия, которые раскрывают природу человека. Однако он не поверхностный реалист; в жизни, как и в его пьесах, вещи не происходят, люди не говорят; но в сумме мы чувствуем, что через эти невероятности и экстравагантности мы приближаемся к ядру человеческого инстинкта и мысли. Шекспир, как и Шопенгауэр, знает, что «разум потворствует воле»;60 Он вполне по-фрейдистски вкладывает эротические частушки в девственные уста изголодавшейся и обезумевшей Офелии; и он идет дальше Фрейда и Достоевского в изучении Макбета и его «худшей» половины.

Если понимать философию не как метафизику, а как любую широкую перспективу человеческих дел, как обобщенный взгляд не только на космос и разум, но и на мораль, политику, историю и веру, то Шекспир — философ, более глубокий, чем Бэкон, как Монтень глубже Декарта; не форма делает философию. Он признает относительность морали: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого, но мысли делают это таковым».61 и «наши добродетели заключаются в толковании времени».62 Он чувствует загадку детерминизма: некоторые люди плохи в силу наследственности, «но они не виноваты, поскольку природа [характер] не может выбрать свое происхождение» 63.63 Ему известна теория морали Фрасимаха: Ричард III считает, что «совесть — это всего лишь слово, которое используют трусы, придуманное сначала для того, чтобы держать сильных в страхе; наше сильное оружие — это наша совесть, а мечи — наш закон»;64 Ричард II рассуждает о том, что «они вполне заслуживают того, чтобы иметь, кто знает самый сильный и надежный способ получить»;65 Но обоих этих ницшеанцев постигает печальная участь. Шекспир также отмечает феодально-аристократическую этику чести и дает ей много благородных фраз, но осуждает, как и Хотспур, ее склонность к гордыне и насилию, «недостаток нравов, отсутствие [само]управления».66 В итоге его собственная этика — это аристотелевская мера и стоический контроль. Мера и разум — тема речи Улисса, обличающей Аякса и Ахилла.67 Одного разума, однако, недостаточно; стоическое начало должно его укреплять:

Мужчины должны выдержать Они уходят, как и приходят: Спелость — это все…68

Смерть простительна, если она приходит после того, как мы реализовали себя. Шекспир приветствует Эпикура и не признает противоречия между удовольствием и мудростью. Он огрызается на пуритан и заставляет служанку Марию сказать Мальволио: «Иди, потряси ушами».69-то есть «ты осел». Он снисходителен к плотским грехам, как папа римский, и вкладывает в уста безумного Лира уморительную паремию о совокуплении.70

Его политическая философия консервативна. Он знал о страданиях бедняков и заставлял Лира с чувством их озвучивать. Рыбак в «Перикле» (1609?) замечает, что рыбы живут в море

как это делают люди на земле, — большие пожирают маленьких. Я могу сравнить наших богачей с китом: он играет и кувыркается, гоняя перед собой бедных мальков, и в конце концов пожирает их всех одним махом: таких китов я слышал на земле, которые не оставляют зияния, пока не проглотят весь приход, церковь, шпиль, колокола и все остальное.71

Гонсало в «Буре» мечтает об анархическом коммунизме, где «все общее должна производить природа», не должно быть ни законов, ни магистратов, ни труда, ни войны;72 Но Шекспир отметает эту утопию как невозможную в силу природы человека; при любой конституции киты съедят рыбу.

Какова была религия Шекспира? Здесь особенно трудно найти его философию. Он выражает через своих персонажей почти все верования, причем с такой терпимостью, что пуритане наверняка считали его неверным. Он часто и благоговейно цитирует Библию и позволяет Гамлету, якобы скептику, с верой говорить о Боге, молитве, рае и аде.73 Шекспир и его дети были крещены по англиканскому обряду.74 Некоторые его строки носят ярко выраженный протестантский характер. Король Джон говорит о папских помилованиях как о «жонглировании колдовством» и вполне предвосхищает Генриха VIII:

…ни одного итальянского священника. В наших владениях не должно быть десятины или пошлины; Но как мы, под небесами, являемся верховной главой, Итак, под Его началом — это великое превосходство, Там, где мы царствуем, мы будем поддерживать… Так скажите Папе, с благоговением. За него и его узурпированную власть.75

Хотя, конечно, в конце концов Джон отправляется в Каноссу. Более поздняя пьеса «Генрих VIII», написанная Шекспиром лишь частично, дает очень благоприятное представление о Генрихе и Кранмере и заканчивается панегириком Елизавете — все они главные архитекторы Реформации в Англии. Есть и прокатолические штрихи, как, например, сочувственное изображение Екатерины Арагонской и монаха Лоренса;76 Но последний персонаж пришел к Шекспиру уже сформировавшимся в романе итальянских католиков.

Некоторая вера в Бога сохраняется на протяжении всех трагедий. Лир в своей горечи думает, что

Как мухи для распутных мальчишек, так и мы для богов, — Они убивают нас ради своего спорта.77

Но: «Боги справедливы, — отвечает добрый Эдгар, — и из наших приятных пороков делают орудия, чтобы нас мучить»;78 а Гамлет подтверждает свою веру в «божество, которое формирует наши цели, грубо говоря, как мы захотим».79 Несмотря на эту упорную веру в Провидение, которое поступает с нами справедливо, в величайших пьесах Шекспира распространяется облако неверия в саму жизнь. Жак видит во всех «семи возрастах» человека лишь медленное разрывание и быстрое гниение. Тот же рефрен мы слышим и в «Короле Джоне»:

Жизнь утомительна, как дважды рассказанная сказка Раздражает слух дремлющего человека;80 и в презрении Гамлета к миру: Проклятье! О, боже! Это неухоженный сад, То, что растет из семян; то, что имеет грубую природу. Обладайте им безраздельно;81

и в «Макбете

Вон, вон, короткая свеча! Жизнь — всего лишь ходячая тень, бедный игрок. Он выступает на сцене в свой час, И больше ничего не слышно: это сказка. Рассказанный идиотом, полный звука и ярости, Ничего не значащий.82

Смягчает ли чувство бессмертия этот пессимизм? Лоренцо, описав Джессике музыку сфер, добавляет, что «такая гармония есть в бессмертных душах».83 Клавдио в «Мере за меру» видит загробную жизнь, но в мрачных терминах Дантова «Инферно» или плутовского «Аида»:

А, но умереть и уйти неизвестно куда; Лежать в холодной преграде и гнить; Это разумное теплое движение, чтобы стать Размятый ком; и восхищенный дух Купаться в огненных потоках или жить В захватывающем районе толстореберного льда; Быть заключенным в темницу безвидных ветров, И разлетаются с беспокойством вокруг Подвесной мир… он слишком ужасен!84

Гамлет вскользь говорит о том, что душа бессмертна,85 Но в своем солилоквике он не утверждает никакой веры; а его предсмертные слова в старой версии пьесы «Небеса примут мою душу» Шекспир изменил на «Остальное — молчание».

Мы не можем с уверенностью сказать, сколько в этом пессимизме требований трагической драмы, а сколько — настроения Шекспира; но его повторение и подчеркивание позволяют предположить, что он выражает самые мрачные моменты его философии. Единственное смягчение ее в этих кульминационных пьесах — нерешительное признание того, что среди зла этого мира есть благословения и наслаждения, среди злодеев много героев и святых — для каждого Лаго своя Дездемона, для каждой Гонериль своя Корделия, для каждого Эдмунда свой Эдгар или Кент; даже в «Гамлете» свежий ветер дует от верности Горацио и тоскливой нежности Офелии. После того как уставший актер и драматург покинет хаос и многолюдное одиночество Лондона ради зеленых полей и родительских утешений своего стратфордского дома, он вновь обретет любовь сильного человека к жизни.

VI. ПРИМИРЕНИЕ

Впрочем, у него не было причин жаловаться на Лондон. Он подарил ему успех, признание и удачу. В сохранившейся литературе его времени есть более двухсот упоминаний о нем, почти все положительные. В 1598 году в книге Фрэнсиса Мереса «Palladis Tamia: Wits Treasury» Сидни, Спенсер, Дэниел, Дрейтон, Уорнер, Шекспир, Марлоу и Чепмен были перечислены в таком порядке как ведущие авторы Англии, а Шекспир занял первое место среди драматургов.86 В том же году Ричард Барнфилд, поэт-соперник, заявил, что работы Шекспира (лучшие из которых еще впереди) уже внесли его имя в «бессмертную книгу славы».87 Он был популярен даже среди своих конкурентов. Дрейтон, Джонсон и Бербидж были его ближайшими друзьями; и хотя Джонсон критиковал его раздутый стиль, небрежное владение композицией и возмутительное пренебрежение классическими правилами, именно Джонсон в Первом фолио поставил Шекспира выше всех других драматургов древности и современности и признал его «не веком, а на все времена». В бумагах, которые Джонсон оставил после своей смерти, он написал: «Я любил этого человека… по эту сторону идолопоклонства».88