Ариэль Дорфман – Призраки Дарвина (страница 6)

Я много лет думал, что он появился именно для этого. Разумеется, я бросил школу. Такое решение родители приняли в первые же выходные, даже не позволив мне проститься с друзьями, учителями, тренерами, в последний раз взглянуть на бассейн и бейсбольное поле. Отныне и пока не станет лучше, меня ждет домашнее обучение, объяснила мама. Мне запретили не только появляться в школе, но и вообще высовывать нос на улицу, где бродили вездесущие камеры и каждый до единого житель этой планеты — потенциальный хищник. Вся планета. Словно я куда-то мог сбежать сам по себе без водительских прав или паспорта. Я сидел взаперти, отгородившись от мира, как будто чумной. Родители систематически отказывали друзьям, которые приходили проверить, что могло случиться, почему самый популярный и смелый мальчик в классе внезапно стал изгоем.

Камилла не заглядывала, поскольку понимала, что получит от ворот поворот, зато притащился ее папаша, чтобы допросить, как прошли исследования в Нью-Йорке. Наши отцы, не будучи друзьями, уважали друг друга и хорошо ладили. Кэмерон Вуд специализировался на зрительном восприятии архитектуры на дальнем расстоянии и на том, как проект можно спроецировать на бумагу, а Джерри Фостер попытался сделать так, чтобы глаза миллионов потребителей мгновенно влюбились в изображения на этих листах бумаги. Во время своего визита доктор Вуд сообщил родителям, что его дочь, хоть у нее и разбито сердце, просит передать им, что готова при необходимости примчаться им на помощь.

Я не спустился поговорить с ним и не передал никакого сообщения для Кэм. Я допустил ошибку, доверив ей свой секрет, и больше на эту дорожку не сверну. Но даже если бы я захотел воссоединиться, каждый день, пока я заперт в клетке, а она порхает на воле, отдалял ее от меня. Да, она спрашивала, как там я, разумеется спрашивала, как иначе успокоить совесть, когда Кэм вкусила жизнь, свободу и стремление к счастью, но скоро, как кто-то, сосланный в ледяное изгнание, я исчезну из ее памяти, перестану быть даже силуэтом на горизонте ее жизни. Она найдет другого партнера по плаванию, ее будут целовать другие губы под другими деревьями и теми же звездами, а другие руки будут расслаблять ее мускулы и исследовать ее тело.

У меня началась депрессия. В течение первых полутора месяцев я хоть как-то сдерживал ее, с готовностью участвуя в медицинских и фотографических сеансах, так же как и мои родители, жаждущие некоторой отсрочки, воодушевленные чахнущей надеждой на то, что на рассвете следующего дня дикарь исчезнет так же внезапно, как и появился. Возможно, это усталость прервала преходящий восторг, или всему виной удручающие последствия прогулки на Хеллоуин, заставившие признать, что привычное, угасающее «я» не собиралось возвращаться ни к чему похожему на эту фотографию, приколотую над моим столом.

Я взбунтовался, чтобы спастись от непрекращающихся сожалений, жаливших острым жалом.

Нет, я не требовал выпустить меня наружу. Родители убедили меня, что подобная дерзость может привести к куда более строгому заключению, чем горько-сладкая безопасность нашего дома. Нет, я настаивал на том, чтобы в этих фотографиях был порядок, разумный график.

— Я чувствую себя, как зверь в зоопарке! — протестовал я, действительно употребив подобное сравнение. — Всегда готов по первому сигналу, а вы пялитесь на меня в видоискатель, когда захотите, делаете снимки, превращая их в сувенир. Я ненавижу тот момент, когда мы задерживаем дыхание, чтобы увидеть, выиграем ли на этот раз, — мы никогда не выигрываем!

Раз в неделю, только раз в неделю и не более.

Родители умоляли: зачем упрощать жизнь этому вурдалаку, зачем составлять расписание, на которое он может рассчитывать? Что, если мы упустим возможность застать его врасплох, усыпить его бдительность, подловить странный момент, когда он задремал или отвлекся?

Я оставался глух к их мольбам. К тому времени я был уверен, что посетитель не спит. Он был скрыт внутри, непоправимо внедрился под кожу или нависал надо мной, как зловредный туман. Я не делился этим тревожным предположением с родителями, вместо этого талдыча, что мне нужно управлять хоть чем-то в своей жизни, ограничить влияние чужака одним часом в неделю, притвориться, что в остальное время у него нет ко мне доступа. Наверное, это иллюзия, но, по крайней мере, это дало бы ему дар существования только в кратком временном промежутке, когда он вставлял свой лик между мной и камерой.

Это почти напоминало пакт о ненападении.

Он точно знал, когда ему нужно появиться, а я знал, что он будет приходить в условленное время, и больше не разрабатывал хитрых планов, как обдурить его. Каждый играл назначенную роль: он — призрак, которого нельзя успокоить, бедняга Фицрой Фостер — жертва, которая не может убежать.

Хотя про «не может убежать» не совсем правда.

Я, как оборотень, полюбил ночь, хотя предпочитал ночи безлунные и темные. Мои родители этого не знали, но я часто ускользал, крался по заброшенным переулкам, осваивая искусство бесконечной скрытности, стараясь не ступать на улицы, патрулируемые полицией. Разразилась бы катастрофа, если бы меня скрутили и сфотографировали на участке, хотя я насладился бы удивлением, ведь я предупреждал офицера не фотографировать меня, говорил, что он не понимает, во что ввязывается. Но как бы мне ни нравился воображаемый диалог, в котором я играл крутого парня, а полицейские — жалких слабаков, которые ужаснутся дьявольскому сопровождающему, было разумно держаться подальше от неприятностей.

Я не хотел ставить под угрозу очарование и независимость, которые обеспечивала ночь, присоединяясь ко всем чудовищам в истории, что просачиваются в расщелины общества, когда считают, что их никто не видит. Те часы под звездным или пасмурным небом, когда меня никто не беспокоит и рядом нет назойливой камеры, чтобы пригвоздить меня к своему объективу.

Но я не просто нарушал правила.

Во время тех осенних вылазок меня непреодолимо тянуло к фотобудкам, которые «Полароид» разбросал в суровых районах нашего города. Я входил в очередную неоновую кабинку, тупо читал инструкции, как будто никогда раньше их не видел, вставлял монетки в прорезь, позволял камере делать свое дело и ждал, когда она выкашляет мое изображение.

Почему я подвергал себя этой пытке, обреченной на непрекращающееся разочарование, позволяя снова и снова разрушаться своей невидимости? Неужели я действительно думал, что, оставшись наедине с бездушной машиной, он окажется в тупике? Что ему нужны человеческие глаза, чтобы его лицо ожило? Но ему хватало моих одиноких глаз, испуганного приглашения моего лица и бесстрастного жужжания и щелчков камеры, чтобы наползти на меня со своими печальными черными глазами и толстыми непроницаемыми губами.

Не позволяй ему одержать над тобой верх, уговаривала мама, когда я тонул в безразличии и покорности легкой жертвы; я редко поднимался с постели, лишь вполуха слушая ее уроки по истории, химии, английскому или даже по любимейшему из школьных предметов — математике. Какой толк от всего этого для такого, как я, если мне запрещено все, чем обычно наслаждаются парни моего возраста. Не позволять ему одержать верх? Да что она вообще понимает? И что понимает отец, призывая меня сопротивляться? Призраку? Господствующему над каждым моим действием?

Он поднимался со мной на рассвете, завтракал бок о бок со мной, давился от смеха, присутствовал при долгих разговорах с родителями, пока мы безуспешно пытались перехитрить его, слушая робкие и нелепые предложения моих братьев. Он ходил вместе со мной в туалет по-маленькому и по-большому, был рядом, когда я запирался в комнате и часами чертил алгоритмы. И разумеется, когда я участвовал в бесконечных шахматных матчах с самим собой. Это он двигал фигуры на другой стороне доски, нашептывал: стоит пожертвовать слоном, а вот коня сохранить до лучших времен, он подбадривал мои пешки, когда они становились венценосными ферзями, я ставил ему мат снова и снова, ставил мат себе, проигрывая, даже когда выигрывал. Он был мной. Как мне его одолеть? Мне негде было спрятаться от его темных, словно ночная тьма, глаз — как лабораторная крыса или шимпанзе, я всегда находился под наблюдением. За мной наблюдали уже не доктора, а он следил взглядом, я чувствовал, как он измеряет меня, изучает мои хрящи, походку и локти. Мой хозяин. Как его победить?

Только избавив мир от тела, которое он заразил.

Тебе нужна моя жизнь, ублюдок? На, подавись. Я вручаю ее тебе, пусть и для тебя она будет так же бесполезна, как скоро станет для меня. Моя месть: перестать быть сосудом для твоей злобы. Утопиться и утопить его — и оставить записку Кэм. По какой-то абсурдной причине я полагал, что именно ей придется опознавать мой труп. Ох, как же она расстроится, когда поймет, что вода, некогда благословившая нас быть вместе, теперь потребовала меня назад.

Я даже знал подходящее место. Тот забытый богом райский уголок рядом с Чарльз-ривер, где я попытался стереть образ посетителя и понял, что, только уничтожив оба лица, его и мое, его можно успокоить.

Что ж, придется так и поступить.

Я дождался, пока родные уснут, завел мопед и отправился в последнюю поездку. В ту зимнюю ночь было холодно — до Рождества оставалось всего две недели, — и я запихнул в рюкзак пару одеял. Этот поступок должен был заставить усомниться, насколько искренне я готовлюсь покончить с собой. Зачем беспокоиться о простуде, если ты собираешься наложить на себя руки? Мои подозрения должны были усугубиться, когда, добравшись до места, я аккуратно постелил одеяла на землю и лег — всего на несколько секунд, я сказал себе, только для того, чтобы пересмотреть свою жизнь, сосредоточиться на каком-то одном воспоминании, которое я хотел взять с собой в другой мир, один миг удовольствия, которое я буду вспоминать, погружаясь в бурлящие воды. Ага, вот он, в каком-то потаенном уголке моего «я», когда я в последний раз был свободен от его примитивного лица и моя рука знала, что делать, чтобы вернуть этот момент. Она украдкой скользнула вниз, к гениталиям, и осторожно задвигалась в поисках прикосновения, готовая воспроизвести ритм, который завершился посвящением в мужественность. Да, именно так, последний акт любви к себе, которой нужно предаться, прежде чем покончить со своей жизнью и загадкой чужака, логически завершив тот адский круг, что начался утром в день моего четырнадцатого дня рождения. Разве есть лучший способ проститься? После оргазма я найду в себе силы прыгнуть в ледяную реку, все еще тяжело дыша, разгоряченный своей бесплодной спермой.