Ариэль Дорфман – Призраки Дарвина (страница 20)
Через неделю я получил сжатое сообщение: «Факс. Шлю почтовую карточку. Целую нежно. Кэм».
Я ждал факс, слушал его жужжание, смотрел, как из него медленно вылезает страница, наполовину узнал черты лица на почтовой карточке, которую отправила Кэм, но не мог вспомнить, где видел это лицо: аккуратно подстриженные седые волосы над широким лбом, тонкие брови, маленькие темные глаза и ничем не примечательный нос. Вокруг рта изящная бородка, но не слишком густая, как если бы ее владелец хотел лишь намекнуть, что он не такой, как все, не нарушая при этом общественного спокойствия; еще большую безмятежность придавала рука, подпиравшая правую щеку, отчего он казался еще более задумчивым. Чем дольше я всматривался в портрет, тем отчетливее понимал, что вижу его не впервые, но кто это? Когда и где я его видел? И вот наконец вся фотография оказалась у меня: серый сюртук свободно сидит на широких плечах, а рука опирается на контуры стула. Внизу три слова: «Фот. Пьер Пети».
Это Пети собственной персоной? Автопортрет? Нет, это кто-то еще. Я не сомневался. Я помчался вверх по лестнице к своему компьютеру. Но пока компьютер загружался, до меня дошло, кто этот человек, еще до того, как я прочел сообщение Кэм. Да, я знаю, кого Пьер Пети увековечил на почтовой карточке. Виктора Гюго!
«Виктор Гюго», — повторила мои мысли Камилла и дополнила их в следующем электронном письме: «Пети сфотографировал его в Брюсселе в 1862 году. Это один из самых известных портретов знаменитого автора „Отверженных“. Несколько месяцев назад я спросила твоего отца за обедом — помнишь, милый? — о твоих братьях Хью и Вике, почему им дали именно эти имена, и он ответил, что это в честь Виктора Гюго. Твой папа восторженно рассказывал о том, что выучил французский язык, чтобы читать Гюго в оригинале, и его французская бабушка, когда приехала на его выпускной из средней школы, привезла портрет не кого иного, а именно великого писателя, — оригинал, который сейчас висит у вас на верхнем этаже. Итак, милый, поднимись наверх и проверь, не тот ли это портрет, что на почтовой карточке, которую я отправила по факсу. До скорого! Твоя любящая распутная Кэм».
Мы вчетвером послушно поднялись на чердак и сгрудились вокруг портрета Виктора Гюго, той самой фотографии, которую Кэм нашла на площади Вогезов, той самой фотографии, сделанной Пьером Пети более века назад, подарка моей прабабушки отцу, преподнесенного еще до моего рождения: в золоченой раме, изображение более четкое и резкое, чем размытая почтовая карточка, отправленная по факсу Камиллой.
— Можно унести его вниз? — спросил я отца, как будто мне действительно требовалось разрешение, и когда он кивнул, мы осторожно освободили портрет от защитного стекла и рамы, а потом перевернули и прочитали слова на обратной стороне:
— Прадеда? — спросил я, хотя знал ответ.
А Камилле даже на чердак ради этого лазать не пришлось. Пьер Пети был прадедушкой моей прабабки.
Человек, смотревший в объектив на лицо, которое переместилось через его французские глаза в какой-то скрытый уголок его французской памяти, чтобы передаваться всем потомкам, пока не прорастет во мне через сто лет после того, как он сделал этот снимок. Дикаря запечатлели камера и эти глаза, и в этих глазах, столь непохожих на глаза Виктора Гюго, его нагота годами ждала своего проявления.
Мой отец был раздавлен.
Время от времени я рассказывал ему о нашем расследовании, и он знал, что мы ищем некоего предка, который как-то соприкоснулся с молодым патагонцем, которого отец все еще называл чудовищем.
Теперь он чувствовал абсурдную ответственность за то, что натворил его предок. Один щелчок объектива Пьера Пети возымел последствия спустя сто лет, причинив непоправимый ущерб нам и всему нашему племени. Почему я? Почему я? Почему ты? Мы задавали вопросы более восьми лет, и вот забрезжил ответ или намек на ответ. Пьер Пети породил и фотографию, и семью, и его гены плескались в моем отце, в братьях и во мне, но все же…
— Почему не я? — вопрошал отец. — Почему…
Ему даже не пришлось заканчивать мысль. И правда, почему? Что такого особого в сыне Джеральда Фостера Фицрое, что жертвой избрали его, а не отца с той же родословной. Камилла получила ответ, который должен быть остудить чувство вины у отца и не дать ему разрастаться.
— Передай отцу, я уверена, что один только Пети не мог спровоцировать появление призрака, в тебе должно быть что-то уникальное, скажем так, вклад твоей мамы.
— Но почему тогда не мои братья?
— Первенец всегда расплачивается за грехи прошлого, Фицрой. Но вскоре мы снимем эту ношу с твоих плеч.
По словам Кэм, у нее появились кое-какие ниточки к разгадке личности и судьбы моего посетителя, а параллельно с этим она, возможно, раскопала, что именно я мог унаследовать от немецкой родни матери. Немецкое китобойное судно увезло с Огненной Земли одиннадцать кавескаров, и в газетной вырезке нашлось упоминание о Валене и его связи с неким капитаном Шверсом или Швеерсом, действующим по приказу из Гамбурга.
Вскоре, очень-очень быстро, она отчиталась о значительном прогрессе.
— Ты знаешь больше, чем мне рассказываешь.
— Разумеется. После приезда в Париж я ежедневно делала заметки, правила, добавляла комментарии и короткие размышления, тщательно прорабатывала каждую идею и находку, переписывала историю снова и снова, чтобы было понятно, кто что сделал, почему, когда, где, как — типичные вопросы, которые задает детектив, Фиц. Но картина еще не полная. Полный отчет будет готов, когда я вернусь, может быть к Рождеству, но определенно до Нового года.
— Я скучаю, любимая.
— Я тоже соскучилась, Фиц. Но каждый раз, когда я что-то дописываю в свой отчет, ты словно бы здесь, в этой комнате рядом со мной. Думаю, как я буду медленно зачитывать его тебе, смакуя подробности, видя при этом твое лицо, всю историю с момента их похищения в июле тысяча восемьсот восемьдесят первого года до того момента, как пятерых отправили обратно в Чили в марте или, может быть, в апреле тысяча восемьсот восемьдесят второго года.
— Что? Откуда у тебя такие сведения? Выжили пятеро?
— Я не говорила, что выжили пятеро. Я сказала, что пятерых отправили обратно.
— И кто это? Мой…
— Терпение, любимый. Мы должны снова оказаться в одной комнате.
— Просто скажи мне. Ему удалось? Он вернулся домой?
— Всему свое время, Фиц. Могу лишь догадываться, как тебе тяжело ждать, ждать, ждать. Но он хочет этого. Чтобы я рассказала, почему он появился, почему выбрал тебя. Думаю, он хочет именно этого, и мы должны уважать его решение.
Но разве мне не все равно, разве мне важно, чего он там хочет? Но я не желал ссориться с ней, ни по телефону, ни как-то еще, да и когда она вообще проигрывала спор, моя упрямая Кэм? Поэтому я сказал лишь:
— Пришли мне что-нибудь, любимая, не нужно отправлять отчет, переписывай его, пока не доведешь до совершенства, я не претендую, но держи меня в курсе.
— Да, чтобы ты понимал, что вообще происходит.
— Чтобы я мог быть рядом, вот что важно. А я обязательно пришлю тебе все, что найду, хорошо?
Через две недели от нее пришла посылка, набитая фотографиями и вырезками из французских журналов, переведенными на английский. Посылку доставила из Парижа служба «Робертс экспресс» всего за два дня, теперь международные отправления пересекали океан очень быстро, словно мир сжался и стал меньше. Но еще раньше я успел получить от матери отца, бабушки Амели, подтверждение, что, по словам ее бабушки Терезы, в их роду был выдающийся фотограф. А ведь Амели и впрямь рассказывала, как они с матерью Джорджии навещали какого-то умирающего родственника, фотоателье которого было набито снимками, и он подписал для нее один — портрет Виктора Гюго. В семье рождались девочки, фамилия того умершего предка растворилась, ее поглотило время, но теперь бабушка подтвердила, что его звали Пьер Пети.
— Да, мой мальчик, — объявила бабушка, не понимая до конца значения своих слов, — ты его потомок в шестом поколении. Разве ты не гордишься своим происхождением от такого прекрасного человека?!
ЧЕТЫРЕ
Фотографировать людей значит насиловать их, видеть такими, какими они никогда себя не увидят, зная о них то, чего они никогда о себе не узнают.
В шестом поколении! Какие же призраки будут преследовать нашего сына или дочь, если мы когда-нибудь осмелимся завести детей, каким будет седьмое поколение? Смогут ли другие пленники, вывезенные силком с Огненной Земли и засунутые в камеру моего предка Пьера, просочиться в сны моего потомства? Я не делился этими мыслями с Кэм, пока изучал репродукции фотографий, собранных по крупицам из парижских архивов. Мой посетитель присутствовал на целой серии групповых снимков, которые, видимо, были сняты один за другим, и все на фоне деревьев.
Париж в сентябре — идеальное время, как писала Кэм, для семейной прогулки в зоопарк, куда можно добраться по железнодорожной ветке, специально проложенной для перевозки бесчисленных посетителей туда и обратно. Здесь смешались звери и люди: на одной из фотографий страус мчится по вольеру, и тут же сидит группа аборигенов. На следующем кадре, снятом, вероятно, через минуту, двое мужчин выпрямились, в то время как мой посетитель по-прежнему сидит на корточках, еще более недоверчивый и испуганный, и он останется в той же позе, когда в следующий раз камера Пьера Пети щелкнет группу, которая начала разбредаться, и яркий свет от передержки разрежет изображение почти пополам. В следующем кадре остальных уже не видно из-за света, но мой посетитель так и не двигается, продолжая смотреть в упор на моего будущего прапрапрапрадеда. Если бы взглядом можно было убить, если бы взглядом можно было убить… В следующем кадре он больше не виден, мой посетитель, поглощенный пятном светового загрязнения. На других фотографиях новые комбинации: то он со стариком, с женщиной и крошечным голым младенцем, на следующих изображениях он стоит рядом с другой женщиной, а затем в компании свирепого мужчины постарше — о, мой посетитель популярен, он в числе любимчиков у Пети. А вот и тот снимок, который превратили в почтовую карточку и спустя сотню лет продали за пару су в книжной лавке на улице Одеон. Но моя жена требовала, чтобы я посмотрел на других аборигенов — кто они такие и кем друг другу приходятся? Может быть, пара постарше — это родители моего посетителя? А малыш — его брат? Или племянник? А второй младенец — его племянница или сестренка? Еще один юноша — его брат? Я расспрашивал их лица, как делал все это время со своим посетителем, но ответом опять же было молчание.