Арье Готсданкер – Другое кресло (страница 3)

Голос не сломался. Но края потемнели.

– Никто, – повторила она. Тихо.

* * *

Дэвид записывал. Ровно. Аккуратно. И внутри – на той дорожке, которой не должно быть, – шла другая запись.

Она сидела всю ночь. С ребёнком на коленях. Восемь часов. Не шевелясь. Потому что если шевельнётся – ему будет больно. И утром встала, и сварила кашу, и пошла оперировать.

И она права. Она абсолютно права. Это – подвиг. Тихий, незаметный, ежедневный подвиг женщины, которая несёт всё. Всё. Одна.

И она не права.

Потому что «подменил» – это не дежурство. Это его способ сказать: «Дай мне тоже быть отцом.» Но она не услышала «дай мне». Она услышала «я бы сделал лучше». Или «ты зря это сделала». Или – хуже – «это не так важно, как тебе кажется». Она услышала обесценивание. А он предложил помощь.

Два человека. Одна ночь. Один ребёнок. И между ними – стена из слов, которые значили не то, что звучали.

Она сидела всю ночь и хотела, чтобы он увидел.

Он увидел сигареты и хотел, чтобы она сказала.

Оба ждали. Оба молчали. Оба были правы. И оба – одиноки. В одной комнате. С одним ребёнком. В одной жизни.

* * *

Марьям сидела. Прямая. Глаза сухие. Руки – на коленях, как всегда. Но пальцы – те пальцы, которыми она три часа держала сына и всю ночь не шевелилась, – пальцы лежали иначе. Не сжатые. Не сцепленные. Просто – лежали. Как лежат руки человека, который рассказал что-то важное и ещё не знает, услышали ли.

Дэвид не сказал: «Он тоже вас любит.» Не сказал: «Вы обе правы.» Не сказал: «Он предлагал помощь, а не обесценивал.»

Он сказал:

– Спина прошла?

Марьям моргнула.

– Что?

– Вы сказали – спина болела два дня. Прошла?

Пауза. Она смотрела на него. Не понимая. Потом – поняла. И что-то сдвинулось. Не в лице – глубже. Где-то за лицом.

– Да, – сказала она. Тихо. – Прошла.

– Хорошо.

Тишина. И в тишине – что-то, чего не бывает в кабинетах. Что-то, что больше техники, больше зеркала, больше профессии.

Кто-то спросил.

Кто-то заметил.

* * *

– Я звоню ему, да, – сказала Марьям. И тон стал защитным – Дэвид слышал: заготовка. Она ждала этого вопроса. – По видеосвязи. Ну, несколько раз в день. Может, три. Может, пять. Зависит от смены.

– Пять раз в день.

– Ну, это не… я не проверяю его. Я просто… мне нужно видеть Давида. Маленького. Что он поел, что он одет, что… – она осеклась. Потом, тише, быстрее, как будто проговаривала до того, как успеет себя остановить: – Ладно. Не только Давида. Мне нужно видеть, что он дома. Что он… ну, что он есть. Что он не… – она не договорила.

– Не что?

– Не уехал. Не ушёл. Не… – она махнула рукой. – Это глупо звучит. Я понимаю. Взрослая женщина, хирург, звонит мужу пять раз в день, как… Но я не могу. Вот не могу и всё. Я на операции стою – и думаю: где он. Семь часов стою, и мозг работает на двух дорожках: одна – операция, вторая – он. Где он. Что делает. Почему не берёт трубку.

Она замолчала. Потом, совсем тихо:

– Он перестал брать. Последние полгода. Звоню – сбрасывает. Или берёт и говорит: «Всё нормально, я занят.» И всё. И я стою в ординаторской и смотрю на телефон. И не понимаю – что я такого сделала. Я просто позвонила мужу.

Пятый раз за день, – подумал Дэвид. Не «как ты» – «где ты». Не вопрос – сканер.

* * *

Марьям замолчала. Надолго. Не так, как молчала раньше – не пауза между абзацами, не вдох перед следующим пунктом. Другое молчание. Молчание человека, который подошёл к краю чего-то и решает – прыгнуть или отступить.

Дэвид ждал.

– Я сделала кое-что, – сказала она. Голос был ровным. Слишком ровным. Хирургический голос – тот, которым сообщают результаты биопсии. – Я вам расскажу. Но вы… – она посмотрела на него. Прямо. – Вы не будете меня уважать.

– Я не здесь для того, чтобы уважать или не уважать.

– Все так говорят.

– Я не все.

Пауза. Она кивнула. Коротко. Приняла.

– Мы поругались. Сильно. Не как обычно – не про посуду, не про Давида, не про расписание. По-настоящему. Он сказал… – она остановилась. Вдохнула. – Он сказал: «Я больше не могу.» И ушёл. Взял куртку – и ушёл. Дверь не хлопнул. Он никогда не хлопает. Просто – закрыл. Тихо. И это тихо было хуже любого крика.

– Когда это было?

– Полгода назад. До того, как он… ну, до того, как окончательно. Это была, может быть… репетиция. Генеральная. – Она криво усмехнулась. – Он ушёл вечером. Давид спал. Я сидела на кухне. Час. Два. Не плакала. Сидела. Думала: всё. Вот так это бывает. Без скандала. Без битой посуды. Просто – тихо закрытая дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.