Ариадна Борисова – У звезд холодные пальцы (страница 17)

поддающийся искусам! Ты, джогуром наделенный, можешь вызвать в людях зависть или сам попасть в тенета, позавидовав другому. Не преодолевши спеси, можешь дар убить гордыней или, меры в нем не зная, от натуги занедужить. Можешь в похвальбе погрязнуть и растратиться на мелочь либо, в поисках уменья большего, чем дал трехликий, известись и обезуметь. Можешь навсегда остаться средь толпы, в семье любимой беспредельно одиноким или, вовсе оторвавшись от земли своей Срединной, навсегда уйти к Кудаю… Счастье ль это – быть с джогуром?

Почтенный поклонился и передал слово следующему.

Домм пятого вечера. Осуохай с Луной

Новые серебряные кольца вдела в уши Лахса. Подчернила углем реденькие бровки, вплела в негустую косу пучок конской гривы, чтобы казалась толще. На пышную грудь легло родовое украшенье – наследство матери мужа – солнце-гривна с льющимися ниже пояса чеканными звеньями.

Манихай выпятил тощий живот, селезнем прошелся вокруг жены. Тоже принарядился – накинул на плечи кафтан с дымчато-серой опушкой. Прост был беличий мех и подол коротковат, зато не обноски чьи-нибудь, обновка с иголочки. Лахса залатала рубаху Дьоллоха, проверила, все ли в порядке с одеждой младших.

Ну вот, все подготовлены ко второму праздничному дню. Не стыдно будет гордиться успехом сына и брата в хомусном состязании. В том, что Дьоллох не ударит в грязь лицом, никто не сомневался. Даже он сам. Может, и не получит награду, главное же не это… Он знал, что его хомус окажется лучше многих.

Дьоллох мог бы посоревноваться с певцами, – отлинявший голос его реял легко, – но решил не тратить попусту силы. Зачем ему кус жирной вареной конины на мозговой кости, вручаемый за веселые припевки? К чему узорная власяная циновка за исполнение высокой песни тойу́ка?[7] Славно со стороны послушать состязанье певцов, когда ты уверен в своем пении-игре на хомусе, сулящем, пожалуй, двухвёсного стригуна[8]. Или кобылу.

Парень досадливо поежился: прочь, прочь, хвастливые думы! Отругал себя: помни слова сказания славного олонхосута Ыллыра. Вчера от них было так страшно, что почти весь вечер хотелось родиться заново простым, не отмеченным Кудаем человеком. В мудром олонхо истина всегда сверху, как масло в воде…

На завтрак Дьоллох выпил чашку кумыса, а от еды отвернулся. Сегодня нутро должно наполниться свободным дыханием и стать послушным для отраженья волшебных звуков. Сидя у окна с хомусом в руках, без конца проверял на свету, ярко ли блестят отполированные щечки снасти, по-прежнему ли упруга и податлива дразняще высунутая хомусная «птичка» – кончик закругленного язычка.

Мысли крутились у трех праздничных коновязей. Прикидывал, как стать выгоднее, чтобы и видели его все, и не так сильно бросался в глаза стыдный загорбок… Но предложи сейчас боги поменять джогур на красивую внешность, Дьоллох бы не раздумывая отказался. Наружную красоту губят долгие весны, а чудесный дар останется с ним до встречи с Ёлю, а может, и дольше. Примерно так вчера говорил почтенный.

Местным нравится, как поет-разговаривает хомус Дьоллоха, вторящий звукам небес и земли. Пусть теперь послушают и удивятся гости, прибывшие с далекого севера. Особенно эта загадочная Долгунча, внучка знаменитого Ыллыра.

Атын зачем-то окликнул брата, но тот и не пошевелился. Манихай поднес палец к губам: не беспокой певца, перед испытанием уши его слушают тишину…

В полдень, когда тень солнца укоротилась, у трех коновязей послышались переливы запевок, что настраивают голоса на песенный звук:

– Джэ-буо! Джэ-буо-о-о!

Со всех концов Тусулгэ народ повалил к главной поляне, где уже установили семь барабанов на подставках-копытцах, Бешеную Погремушку[9] и ряды скамей вокруг.

Стараясь казаться выше, Дьоллох вытянул шею и приблизился к месту состязания степенно, как подобает уважающему себя взрослому человеку. Присел с краю, подальше от своих. Певцу необходимо одиночество.

После тойуков трех запевал начались лукавые песенки. Парень из соседнего аймака, скроив тоскующую мину, протянул руки к здешней певунье и запел.

Эгей! На вороном жеребце нежная дева Луна в звездном высоком венце – как мне желанна она! Движенья ее легки, окутан туманом стан, очи ее глубоки, благоуханны уста! Покину старуху мать вместе с постылой женой, готов все, что есть, отдать за осуохай с Луной!.. Паду перед нею ниц в немом восхищенье я: – О, не опускай ресниц, о, не прогоняй меня!

– Эгей! – откликнулась раскрасневшаяся певунья, бросая на парня страстные взоры.

На золотистом коне некто, высок и могуч, причудился нынче мне, как солнца слепящий луч! Крепость мою побороть вздумал, коварный, и вмиг в печени нежную плоть мукою сладкой проник!.. Стану когда-нибудь я костью и телом стара,