архимандрит Савва (Мажуко) – Апельсиновые святые (страница 1)

Савва (Мажуко), архимандрит

Апельсиновые святые

Издание 2-е, исправленное и дополненное.

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви.

© ООО ТД «Никея», 2024

© Савва (Мажуко), архим., 2024

Дневник дружбы (Вместо предисловия)

Я боюсь перечитывать свои книги, стесняюсь их дарить. Это так странно. Кажется, должно быть наоборот: книги – это твои дети, а детьми нужно гордиться, пробивать им дорогу в жизнь. Но взрослые однажды делают важное открытие: мы необъективны к своим чадам – или переоцениваем, или недооцениваем. В любом случае родительский взгляд всегда требует поддержки и поправки от беспристрастных глаз постороннего, чтобы обуздать природную пристрастность и тревожность.

Книга «Апельсиновые святые» впервые вышла в 2016 году небольшим тиражом. Как и большинство моих книг, это была «незапланированная беременность». Знакомый писатель просто уговорил меня издать сборник текстов, обязуясь и хлопоты, и редактуру взять на себя. И вот родилась книга – словно малыш, которого никогда не было и не должно было быть, а – вот же он!

В отличие от детей, книги скоро покидают отчий дом и живут своей взрослой жизнью, и, может быть, прав Умберто Эко, однажды сказавший, что по-хорошему писателя после написания книги надо тут же убивать, чтобы он не мешал жизни своего творения. Меня вовремя не прибили, и я продолжаю пускать на свет Божий книги – моих прекрасных и неожиданных деток, которыми я восхищаюсь и которых трепещу, потому что каждая книжечка – дневник памяти, хранилище пережитого, летопись трудов и дней.

«Апельсиновые святые» – это сборник текстов, написанных за два года – с 2013 по 2015-й. Кажется, было это совсем недавно, однако спустя почти десять лет оглядываешься назад, будто припоминаешь давно ушедшую эпоху – так поменялась наша жизнь, столько событий вошло в нее, так нечеловечески плотно сгустилось время.

Однако, перечитывая сейчас «Апельсиновых святых», я не испытываю ностальгии по тем относительно спокойным временам, а прежде всего, вспоминаю друзей, потому что за каждым из этих текстов стоит история дружеского спора, товарищеского недоумения, но в большинстве своем это были попытки утешить и поддержать близких мне людей. Ведь я пишу только для друзей, а это конкретные люди со своей неповторимой судьбой, неповторимым ликом.

Листаю страницы и вспоминаю: это я написал, чтобы поддержать знакомую, у которой внезапно умер муж, вот это – плод нелегких размышлений и молитв над трагедией моего друга, здесь – очень эмоциональная попытка вывести товарища из депрессии. И вот проходит десяток лет, и ты понимаешь, что эта книга – дневник дружбы, память о друзьях, из которых кто-то уже покинул этот мир, кто-то покинул меня, а кто-то стал еще ближе и дороже.

Увы, наш круг час от часу редеет; Кто в гробе спит, кто, дальний, сиротеет; Судьба глядит: мы вянем; дни бегут…

И я смотрю теперь на свою повзрослевшую книжечку с большой благодарностью – как на памятник дружбе, ведь мне Господь подарил таких прекрасных друзей, и с каждым годом этот дружеский круг не оскудевает, а прирастает новыми лицами, потому что, как любил повторять отец Сергий Булгаков, «Церковь – это дружба», а значит, церковный человек – это человек дружелюбный, а книга о Церкви всегда – книга о дружбе.

А потому, готовя «Апельсиновых святых» к новому изданию, первую часть книги я решил назвать «Память сердца», а вторую, посвященную дорогому отцу Сергию Булгакову, – «Свидетель Софии», потому что верю, что и на небе есть у меня друг и молитвенник – великий богослов и праведник.

В новом издании я решил каждый текст снабдить его «датой рождения» – это важно для меня и, возможно, будет полезно читателю, которому прочитанное станет более понятным, помещенное в свой временной контекст.

К булгаковской части книги я решил добавить важный для меня текст о софиологии страдания, в связи с чем пришлось поменять местами некоторые тексты, но это, кажется, пошло книге на пользу.

Если же искать пользы для читателя – моего заочного друга, – то я был бы счастлив, если бы мне хотя бы немного удалось подарить вам то, ради чего я все еще продолжаю писать и говорить, – утешение и ободрение к жизни.

Часть первая. Память сердца

Плач по умершему

Старые люди не боялись боли. Они ее не искали, но, уж если надо было что-то испытать, вынести, пережить, шли спокойно, с достоинством. Не прятались. И перед смертью не робели. Говорили о ней без страха.

– Вы меня глубоко не закапывайте. Как Господь позовет, чтоб я с могилы встала, отряхнулась и на Суд пошла.

Так одна старушка говорила. Из глухой белорусской деревни. А моя бабушка повторяла гомельское присловье:

– Помирать – день терять.

А чего смерти бояться? Все умрем. Столько хороших людей уже умерло, что и нам не грех в могилу лечь.

Комфорт и безопасность изменили нас. Порог боли и чувствительности современного человека сильно отличает нас от наших даже ближайших предков, и в этом нет ничего плохого, я и сам каждое утро восхищаюсь чудом горячей воды и благодарю Бога за свет и тепло. Но мы другие. Защитив себя и обезопасив жизни свои, кое в чем мы сделались более уязвимыми, а порой и беззащитными. Факт смертности – нашей и наших близких – мы теперь переносим куда тяжелее и болезненней, нежели наши прадеды.

В старину человека с детства приучали к мысли, что ему придется похоронить родителей. И молодые люди знали, что доведется не просто переживать утрату родителей, но именно похоронить, и сделать это красиво и правильно. А еще было чудесное слово «досмотреть», и достоинство детей оценивалось по тому, как они утешают своих умирающих близких, как успокаивают их угасающую старость. Подумайте: с детства к этому готовили. Не боялись детей испугать или шокировать.

Как готовили? Говорили о смерти спокойно, как о чем-то естественном, не смягчая ее трагичности, не врали себе и детям, не прятались от нее. Старики собирали себе на смерть, готовили рубахи и платки – в чем в гроб положат, не боялись часто причащаться, не пугались писать завещаний и плакали, конечно же плакали – как же без этого? Кому же охота помирать? Столько дел! Столько работы! Но плач этот был правильным, он разрешался в особый ритуал, обряд – горе избывалось, обряжаясь в погребальные обычаи и традиции.

И не только к смерти родителей готовили от юности. Муж и жена – скорее всего, кто-то пойдет к Богу раньше, и уже во время венчания люди учились разлуке. Не ведая того, наши предки приучали своих детей к одному из самых изящных духовных упражнений.

Покойный Сенека, наставник умирания, советовал своим ученикам: «Нам надо постоянно думать о том, что смертны и мы, и любимые нами» (Письма 63, 15). Думать – постоянно. Пребывать в памяти смертной. Не давать суете и малодушию спрятать от нас трагичности мира. Но Сенека говорит не просто о памяти смертной вообще, об отстраненном созерцании космического закона. Это созерцание конкретно. Философ призывал к перемене самого фокуса «смертельного созерцания».

Верующих часто, иногда – справедливо, укоряют в эгоизме. В созерцании своей финальности действительно есть нечто эгоцентричное. Но в том, что умру я, нет еще большой трагедии. Порой смерти ждешь, как избавления, отрады. Но – умрут любимые мною люди. Вот это по-настоящему ужасно. Мир полон боли, несчастий, болезней, но быть живым – это так хорошо!

Когда Софокл устами одного из своих персонажей говорит:

высший дар – нерожденным быть

слушателя и читателя пронизывает космический холод, мурашки бегут по коже, одолевает и парализует благородная метафизическая тоска – до чего эпично, глубоко, красиво! И, лишь истрезвившись от этой античной стужи, начинаешь понимать ложь этих слов.

Да, ко мне, непомерно эстетствующему эгоисту, эта фраза подойдет, но разве я бы хотел, чтобы никогда на свет не появился мой ясноглазый племянник или веселые братики, моя мама, мои добрые и терпеливые друзья, разве было бы хорошо, если бы они никогда не родились?

Да, мир полон боли, горя, потерь, но эти люди – украшение человечества, вместе с ними даже в этот больной мир вошли и смысл, и радость, и сквозь горе мы все же радуемся, что кто-то славный побывал на этом свете пусть даже совсем чуть-чуть.

Но как же больно от мысли, что однажды им всем придется умереть!

«Человек начинается с плача по умершему». Так говорил покойный Мераб Мамардашвили. Не с плача по себе, умершему или умирающему, начинается человек, а с принятия и избытия смерти своих любимых. Этому плачу в хороших семьях приобщали с детства – чтобы человек в ребенке проснулся как можно раньше, чтобы через мужественное принятие смертности своей и своих любимых с первых дней своей жизни научиться принимать, благословлять этот мир и – сопротивляться ему. Все наши близкие и друзья, любимые и хорошие, – это люди, которых мы однажды потеряем. А еще – это люди, которые потеряют нас.

Однако «плач по умершему» – это не просто красивый образ или стерильное духовное упражнение. У нас есть религия. Она учит нас правильному плачу по умершему, целительному плачу.

Когда я только начинал служить священником, меня всегда смущали наши белорусские похороны: «профессиональные» плакальщицы, сложнейшие и разнообразнейшие ритуалы, особый панихидный распев, завывательная манера исполнять песнопения и потребность на грани одержимости «адпра́вить пако́йника» (помолиться за покойного), «як след» (как положено). Потом я понял, как же важен этот вой, эти эпические слезы, «лишние» обряды. Это – Белоруссия. Здесь было так много горя. В Великую Отечественную белорусы потеряли каждого четвертого, и, может быть, перенести нам все эти беды и помогла способность хоронить, «как положено».