Ardabayev Saken – Назад в школу (страница 1)

Ardabayev Saken

Назад в школу

Глава 1

Первым в откатившуюся дверь просунулся слегка потертый жизнью, но всё ещё вполне себе солидный портфель с медными уголками, которые, казалось, шептали: «Да, я видел многое, но ещё не сломался». Сразу стало понятно: кожа настоящая, плотная, пахнущая почти что детством и чистым воздухом, когда в Оке ещё водилась рыба побольше ладони, а идея ремня через плечо считалась чуть ли не ересью. Я, разумеется, подался назад, чтобы сделать глубокий вдох и почувствовать себя в фильме «История о настоящем портфеле». – Ну, привет, Андрей, – сказал я себе мысленно. Сохрани спокойствие, мы здесь не для драмы, хотя драма уже тут, видимо, с самого начала. За портфелем показалась невысокая, но крепкая фигура. Волнистые чёрные волосы с редкой проседью обрамляли лицо с такой хитрой искоркой, что я сразу понял: этот человек явно знает, чего хочет от жизни… и, что страшнее, не стесняется в этом признаться. День добрый, проговорил сосед, укладывая портфель на полку и протягивая руку. Владимир, ваш сосед. Я пожал руку, улыбнулся и, конечно, подумал: «Да это же ходячий анекдот в юбке человеческой формы!». Колоритный, харизматичный, словно сошёл с обложки журнала «Как быть обаятельным и невозмутимым в 60+». Минут через тридцать, когда проводница удалилась с нашим заказанным чаем, Владимир, словно маленький гастрономический маг, достал из портфеля колбасу, хлеб, маслины, а затем, с фокусническим жестом, бутылку кальвадоса «Буляр X.O.» и две рюмки с потертыми золотистыми ободками. Прошу без стеснения, сказал сосед, ловко наливая. Если нет медицинских противопоказаний. Я вдохнул аромат и подумал, что жизнь всё-таки иногда умеет быть щедрой. За встречу, сказал он. Иногда случайная встреча в вагоне способна всё изменить. …Сам подумай, – энергично напирал Володя, азартно постукивая ногтем по краешку стакана, в Штатах два процента населения, работающего в сельском хозяйстве, легко кормили всю страну. А у нас двадцать процентов трудились в совхозах и колхозах – и был дефицит продовольствия! В десять раз больше, а всё равно страну накормить не могли! О чём тут спорить? – Не, Володь, ты не прав. Дьявол в мелочах, сказал я, почему-то ткнув пальцем вверх для убедительности. Во-первых, кого считать аграрием. У нас учитывали весь списочный состав колхозов: нянечек в детских садах, медсестер, сторожей, шоферов и бухгалтеров, а за бугром только тех, кто действительно работает на полях или с животными. Я перевел дух, сделал глоток настоявшегося на лимоне чая, отставил стакан и продолжил: Во-вторых, климатические условия у нас сильно различаются, поэтому результаты несопоставимы. В Штатах только один процент посевов страдает от недостатка влаги, а в СССР таких почти шестьдесят процентов. Остальное и того хуже в зоне рискованного земледелия. Если корректно учесть влияние природных факторов, производительность труда в нашем сельском хозяйстве была примерно на пятнадцать–двадцать процентов ниже, чем на Западе, но никак не в десять раз. И всё это из-за отставания по уровню механизации. Володя слушал вежливо, не перебивая, но мимикой отчётливо показывал своё категорическое несогласие. «Ну да, подумал я, – характер всё тот же: умный, но упрямый». Ну и в-третьих, я победно улыбнулся своему партнёру по интеллектуальному фехтованию, – в магазинах да, было пусто, но в холодильниках-то густо! Голодных не было. Хлеб чуть ли не бесплатный, молоко и картошка – копейки, основные продукты – в достаточном количестве и очень дешево. Разнообразия, конечно, не хватало, но чтобы кто-то систематически голодал… я развел руками, демонстрируя недоумение. Выпитое напомнило о себе с предельным коварством: локоть непременно задел стакан на краю стола. – Тьфу ты, довыступался, – ругнулся я, приступая к ликвидации последствий. «Хорошо, что спор идет без осатанелости, подумал я, выцарапывая подстаканник из-под полки. – Обычно на третьей фразе кто-то уже кричит «сам дурак». Пока не переболело…» Ну да, ну да, – ухмыльнулся Володя, когда я вернулся на своё место. Спасибо, голода не было. А овощегноилища помнишь? Треть урожая теряли на хранении. А какой картофель в продаже был? Гнилой и на четверть веса глины! – Было дело… – задумчиво протянул я, вспоминая редкие ночные разгрузки вагонов на овощебазе. В памяти всплыл сладковатый запах картофельной гнили и прыжок рассерженной крысы на опрометчиво протянутый палец. А как хотелось спать… «Пора, однако, на боковую», подумал я, провожая взглядом плывущую за окном тьму. Лёгкая усталость навалилась мгновенно, азарт спора улетучился. Я подвёл, больше для себя, итоги: Говорить, что СССР развалился из-за того, что люди недополучали блага… я замялся, стараясь подобрать выражение повежливее. – Не совсем логично. Володя с ироничным пониманием покивал. – Страну развалили не низы, которые иногда испытывали материальные лишения. Последние лет десять сельское хозяйство действительно не справлялось. Но замятня была инициирована той частью элиты, которая имела всё. Бессмысленно вспоминать «как мало было колбасы». Те, кто раскачал систему, колбасы имели навалом. Не в этом причина. А так… всё было, и плохое тоже было. Но почему почти всем тогдашним людям кажется, что вместе с грязной водой выплеснули и ребёнка? Всё могло быть иначе, если бы не череда ошибок и случайностей. Распад страны уж точно не был предопределен. – А без ошибок не бывает исторического процесса. Все ошибаются. Это да… Знал бы прикуп жил бы в Сочи. Если бы хоть кто-то точно знал, я выделил голосом последнее слово, – к чему всё это приведёт, историю можно было бы развернуть в другую колею. Навряд ли, – со скепсисом откликнулся Володя. – Исторический процесс обладает инерцией разогнавшегося катка. Один человек для него – что тля под кузнечным прессом. Ничего бы ты не сделал, даже обладая всеми знаниями сегодняшнего дня. Я имею в виду, ничего, что смогло бы радикально изменить историю хотя бы одной страны. Я откинулся назад, обхватив плечи руками, и задумался над гипотетической ситуацией. Володя тем временем вновь наполнил рюмки и, порывшись в бездонном портфеле, достал и разделил молочную шоколадку. – Пожалуй, я бы поспорил с таким утверждением. Я бы взялся, да кто ж предложит… грустно пробормотал я, закусывая. Что, недоверчиво хмыкнул Володя, вот прямо так бы всё бросил и взялся? Угу. Согласный я. О дайте, дайте мне возможность! запрокинув голову к тускло мерцающему потолочному плафону, я фальшиво напел. В глазах у Володи что-то мелькнуло, и он замер, наклонив голову набок, задумчиво разглядывая меня. Потом внезапно резко подался вперед и жестко рубанул ребром ладони по столу: Договор.Что? не понял я. Договорились, говорю. Пробуй.– Не смешно, фыркнул я. Согласен, не смешно. Но смешно и не должно быть, прозвучало сочувственно в ответ. Попутчик снова принял расслабленную позу и сделал кистью какой-то круговой пасс с потягиванием на себя. Я протрезвел и ошалел. С минуту мы сидели молча, глядя друг на друга: я – застыв в наклоне вперед, а он – небрежно откинувшись на подушку в тени верхней полки. Мысли в голове внезапно устроили шабаш, словно каждая извилина пыталась докричаться до сознания независимо от остальных. Я отстранённо любовался тем, как хаотично возникающие идеи сталкивались и разлетались на фрагменты, из которых складывались новые причудливые комбинации желаний и образов. Затем досадливо тряхнул головой, призывая мозг к порядку, и, добившись хотя бы видимости равновесия, смог вернуться во внешний мир. Я изумлённо смотрел, как сквозь стенку купе и тело напротив стремительно проступает какой-то приближающийся рисунок. «Словно в фотошопе прозрачность…» начала формироваться мысль, но в этот момент нечто, несущиеся навстречу, шмякнуло мне в лоб, выбивая сознание. Последнее, что я ощутил, это задирающиеся вверх ноги и неловкое падение в какой-то провал, словно воздух подо мной внезапно превратился в жидкость.

Глава 2

Шипя, расплел ноги, выдернул из-под себя руку и попытался сесть. Голова резко налилась тяжестью, темнота застила глаза, и навалилась дурнота. Спустя пару мгновений мир ещё раз сжалился надо мной: стоявший в ушах шум расслоился на узнаваемые звуки. Кто-то дергал дверную ручку и, испуганно, на грани паники, кричал: – Андрюшенька, что с тобой?!! Господи, открой дверь! А-а-а… – я попытался подать признаки жизни. Из горла вырвался хрип. – Сейчас… – со второй попытки удалось произнести слово громче. Дверь перестала дергаться, и мамин голос (ну конечно, как я сразу не узнал?) взволнованно зачастил: – Ну что там у тебя случилось?! Ты упал? Давай открывай скорее! Ничего себе не сломал?! – Подожди… Сейчас, – повторил я, борясь с дурнотой. Наконец удалось неловко сесть, привалившись спиной к холодному кафелю, и подтянуть под себя непривычно безволосые ноги. «Ну да, – обвел глазами помещение, узнаю. Ванная на старой квартире. Всё верно, без обмана». С облегчением на секунду прикрыл глаза и криво улыбнулся, переведя дух. Потом поднял руку и сорвал с трубы висевшее надо мной полотенце. – Сейчас, мам, – произнес уже окрепшим голосом. – Сейчас… За дверью притаилась встревоженная тишина. Мама прислушивалась, пытаясь определить тяжесть повреждений и их совместимость с жизнью. Встать удалось неожиданно легко. На пару секунд замер перед зеркалом: там кривилось в гримасе смутно узнаваемое детское лицо. Справа на лбу – косая ссадина, глаза набухшие, с кровью. Длинные тёмные сосульки мокрых волос, узкие плечи и худая шея над выступающими ключицами. «Да, красавец… Ладно, потом налюбуюсь», – подумал я. Повернулся к двери и запахнул полотенце. – Черт, защелка как неудобно высоко висит… Наконец удалось справиться с замком, и в ванную ворвался перевозбуждённый вихрь. Меня осмотрели, ощупали, встряхнули, отругали, пожалели и пытались опросить. Организм возмутился. Почувствовав неладное, я прошмыгнул мимо мамы, сделал несколько быстрых шагов по коридору, придерживая полотенце левой рукой, рванул дверь – только бы успеть! – и согнулся над унитазом. «Молодца́, – подумал, оторвавшись на пару секунд от увлекательного занятия. Успел». Спустя минут пять меня водворили в койку. Ссадина под мамины причитания смазана йодом и залеплена лейкопластырем, а поверх шишака возложена обернутая вафельным полотенцем грелка с ледяной водой. Мама удалилась, и я приступил к изучению своей комнаты. На стене над кроватью – темно-багровый ковер с абстрактным рисунком и кисточками по краям. Пылесборник – надо будет избавиться при случае. На противоположной стене уступом расположились три книжные полки: на нижней – горшок с тощим аспарагусом. На полках выстроились узнаваемые корешки: разноцветным орнаментом выделялась «Тысяча и одна ночь», монументально – «Одиссея». Сверху – истертая стопочка «Искателя». Под полками на свисающей холстине – коллекция значков с гербами городов СССР. Периметр высокого потолка обрамлён золотисто-бронзовым резным багетом, в центре – трёхрожковая люстра. Всё узнаваемо, особенно запах родного дома. Расслабившись, устало закрыл глаза и стал перебирать в уме события последних часов. Ну что ж, теперь я точно знаю, что небывалое бывает. Из плюсов чудесное перемещение в детство, как и обещали. Мне сейчас сколько? Мм… Четырнадцать, через пару месяцев будет пятнадцать. Чудный возраст, здоровое тело, хорошая социальная среда, любящие родители, полное отсутствие серьёзных проблем. Как я это не ценил! Мечтал побыстрее окончить школу. Казалось, что жизнь в школе неполноценна, а вот потом… «Идиот. Был идиотом, – мечтательно улыбнулся я. – Теперь встал на путь исправления». Еще один плюс – способ внедрения. Володе лобовое столкновение со стеной прощаю, так и быть. На сотрясение мозга спишу неизбежные ляпы при адаптации и внезапное повзросление. Ну не смогу я, старый циник, достоверно отыгрывать ребёнка. Буду крутить хвостом, заметая следы, и кивать на травму. Из минусов – ничего из обещанных способностей. Глухо как в танке. Я сосредоточился и попробовал ещё раз толкнуть несколько образов, как делал тогда, в купе. Ничего, пусто. Абсолютно. Ни возможности обращения к памяти реципиента, ни брейнсерфинга. Уже пора паниковать или ещё немного подождать? Что это – неудачная пересадка сознания или временный сбой из-за травмы? Без памяти реципиента я буду первые недели выглядеть полудебилом. Как бы из одной спецшколы, с углублённым изучением английского, не загреметь в другую, для дефективных. Вот будет начало карьеры, зашибись… За тридцать пять лет из памяти выпала масса сведений. Ну, предположим, в районе не заблужусь. В школе – тоже. Но, черт побери, я не помню имена и отчества половины учителей, большую часть нынешних кличек одноклассников и их привычки, особенности отношений. Не помню свою одежду и где она лежит… Какая из зубных щёток в ванной – моя? Блин… А почерк? Если почерк изменился, то пиши пропало. Учителя наши каракули узнают влет. А самое палево – не помню, чего в восьмом классе категорически не мог знать. К примеру, английский язык… Сейчас я им владею явно лучше, чем в конце восьмого класса, – несколько лет жизни за границей даром не прошли. Эльвира же мой текущий уровень представляет хорошо. У учителя английского от силы сорок учеников разом, видимся каждый день да не первый год, всю подноготную мою помнит, все любимые ошибки. А вот я – нет. И как объяснить резкий скачок в разговорном английском, изменение произношения – фиг его знает. Зато грамматику сейчас завалю – сложно завернутые фразы в реальной жизни встречаются редко. Ума не приложу, что делать, ни одной разумной версии…Дверь приоткрылась, в проеме возникла мама с подносом: Сынуля, может, пообедаешь? Супчик куриный погрела. А я в поликлинику потом сбегаю, вызов участковому оставлю. Как ты себя чувствуешь? Не тошнит больше? Как голова? Пока мама хлопотала вокруг, пытаясь помочь усесться, вгляделся в ее черты. Она же сейчас, получается, младше меня лет на пятнадцать. Если взять те критерии, по которым я оценивал женщин еще сутки назад, – молодая красивая женщина. Очень необычно, очень непривычно, особенно если учесть, что я видел ее всего неделю назад. – Спасибо, мам, поем. Вроде ничего, голова побаливает да кружится немного. Но хуже не становится – это главное. Отлежусь за два-три дня. – Ох, а контрольные четвертные? Мама испуганно округлила глаза. У тебя же завтра физика и сочинение? Как же тебе оценки за четверть выставят? Ну представь, что у меня аппендицит случился. Или ногу бы сломал. Как учился в четверти, так и выставят, – ответил я, лихорадочно соображая: «Точно, последняя неделя марта – каникулы. Раз мне предстоят в ближайшие дни четвертные контрольные, значит, сейчас идет неделя перед каникулами. Надо косить до них чем больше времени будет на адаптацию, тем лучше. Интересно, какой сегодня день недели?» Мама расстроенно покачала головой и оставила меня наедине с обедом. Так-с, куриный супчик с лапшой, картошкой и морковкой – первая проба пищи в двадцатом веке. Повел носом, втягивая туманящий разум аромат, одновременно прислушиваясь, не усиливается ли дурнота. Вроде таможня дает добро вон как живот голодно заурчал. И я замолотил ложкой. Минут через десять довольно потянулся, сыто откинувшись на подушку. Молодой организм с энтузиазмом метнул в себя две порции супа и не отказался закусить булкой с плавленым сыром «Янтарь». Ну что я могу сказать… Никакого сравнения, конечно: все вкусы и запахи стали ярче и объемнее, чем были еще сутки назад. Случайно раскушенная горошинка перца взорвалась во рту таким болезненным жжением, что пришлось быстро захлебывать ее бульоном. Значит, это не еда стала лучше, а обострилась чувствительность. Правы те, кто говорят о притуплении с возрастом вкусовых и обонятельных рецепторов. Видимо, именно поэтому с годами люди постепенно переходят на все более крепкий чай, кладут больше специй и могут смаковать коньяк и виски. Вот и еще один плюс обнаружился. В ближайшие десять лет лишний вес мне априори не грозит, можно от души пожрать. Это будет славная охота… Хлопнула входная дверь: мама умчалась в поликлинику. Самое время выйти на разведку. Сбросил со лба грелку, надел вытянутые в коленях темно-синие тренировочные штаны, майку, нацепил на ноги войлочные тапки и осторожно двинулся к выходу из комнаты. Первым делом – на кухню. На холодильнике должны быть свежие газеты. Ну вот, прикуп и определился. 15 марта 1977 года, вторник, полтретьего. На что можно рассчитывать от медицины при сотрясении мозга? Три дня постельного режима. Среда, четверг, пятница. Я радостно ухмыльнулся. Просто праздник какой-то, до каникул – на справке. Ха! Не очень-то в школу и тороплюсь. Довольно насвистывая, огляделся по сторонам. На подоконнике рядком выстроились баночки из-под майонеза. В каждой торчит по луковице, выбросившей вверх дружные зеленые стрелки. В трехлитровой банке с затянутым марлей горлышком медузой висит чайный гриб. Не удержавшись, я налил полстакана светло-желтого, шипящего пузырьками напитка, добавил пол-ложки сахара, размешал. Эх… Давно забытый вкус. За окном непривычно пустой Измайловский проспект. За минуту, что я вглядывался в заоконье, проехали лишь четыре машины – два бледных, будто выцветших, «жигуля», темно-зеленая хлебовозка и синяя с белой диагональю «почта» – да прогрохотал желтый трамвай с облупившимся штурвалом тормозной колонки на задней площадке. На растяжке поперек проспекта подергивался на ветру красный трафаретный профиль Ленина. Проезжая часть и тротуары на удивление чисты, но фасады зданий напротив выглядят мрачновато из-за накопившейся на стенах копоти и давно не крашенных темных рам. Никаких кричащих вывесок или рекламы, лишь лаконичные: «Вино-Водка», «Булочная» и вдали, ближе к собору, «Диетическая столовая» и «Почта». Оторвавшись от окна, полез с обыском в холодильник, на котором памятью о прошедшем Восьмом марта маячила в хрустальной вазе осыпающаяся веточка мимозы. Так-с, эмалированный бидон с молоком, пол-литровая банка сметаны, яйца, масленка, сырница, запечатанная зеленой фольгой бутылка с чем-то кисломолочным, кастрюля с уже отведанным супом, ярко-алая чугунная гусятница с тушеной говядиной и поставленный в кастрюльку алюминиевый дуршлаг с откинутыми отварными макаронами подозрительно серого цвета. Не удержавшись, выудил сметану и протестировал продукт. – Зачет, – промурлыкал я, довольно облизывая ложку. – А жизнь-то налаживается! В прихожей быстро провел ревизию шкафа и вешалки. Определить, где моя одежда и обувь, было не сложно – я сейчас сантиметров на двадцать ниже отца. М-да… И вот это придется носить?! Нет, все чистенькое, не вытертое, не заштопанное, но все такое… такое… простое и безыскусное. Как с китайского рынка десятилетней давности. Закрыл дверцу шкафа и удрученно вздохнул. Придется привыкать. Одна надежда на то, что на общем фоне не буду выделяться в худшую сторону. Насколько помню, я еще неплохо одевался. В комнате родителей только огляделся. В конце концов, ничего нового я там не увижу, только хорошо забытое старое. Телевизор «Рекорд» на тумбочке бара, недавно купленный чешский гарнитур с темными полированными поверхностями, пара кресел, журнальный столик и застеленная тахта. За стеклянными дверцами серванта громоздятся хрустальный сервиз и другая посуда – эдакая выставка достижений семейного хозяйства. И книги, книги в большом количестве – обязательный атрибут «приличной» квартиры. Чем больше книг, тем она приличнее. Справедливости ради надо заметить, время покупать книги «для мебели» еще не пришло: все приобретенное честно читалось всей семьей. Добравшись до трюмо в прихожей, смог наконец спокойно себя оглядеть. Из зеркала на меня внимательно смотрит длинноногий подросток. И что я комплексовал из-за оттопыренных ушей? Ни фига не оттопырены, нормальные груздочки. Густые темно-русые волосы непривычно длинны, никаких признаков будущих залысин. Надо что-то сделать с прической, отвык я от патл, почти целиком закрывающих уши. Конечно, помню, что мода такая была, и за право носить каждый дополнительный сантиметр волос происходили Фермопилы, но, может быть, мне в этой битве капитулировать? Прямой лоб, чистая кожа. Слава богу, юношеские прыщи никогда не являлись моей проблемой. Брови… Я погримасничал немного: брови легко заламывались выразительным домиком. Неплохо. Глаза серовато-зеленоватые, неравномерной окраски, с прямыми, как стрелки, неяркими ресницами. Смотрят серьезно и немного исподлобья. Нос как нос, обычный. Не большой, не маленький, не картошкой и не вздернутый, без горбинки. Губы… Губы хорошие – девушкам нравились, а подбородок они называли решительным. Вспомнив о девушках, я мечтательно заулыбался и решил не привередничать. Внешность в мужчине – не главное, лишь подспорье. Оно у меня есть, и ладно. Отодвинулся и окинул себя взглядом еще раз. «В целом приличный материал, жить можно», – решил я, направляясь назад в свою комнату. Добрался до письменного стола и начал рыться в ящиках в поисках фотоальбома. Предстояло восстановить в памяти лица друзей, подруг и учителей, попытаться вспомнить их имена… Альбом нашелся в итоге не в ящиках, а на боковых полках. Я сдул с него пыль и направился к кровати, по дороге сбросив в кресло одежду. Забился под одеяло и свернулся клубочком, пытаясь согреться. Немного подташнивало, слегка знобило, усилилась головная боль. Все же шмякнулся об стенку солидно, действительно не помешает полежать пару дней. С этими мыслями начал расслабляться, и тут меня осенило, да так, что застонал: «Шестидневка, мать ее! Здесь же суббота – рабочий день в учебных заведениях. – Я еще раз мысленно пересчитал дни недели. – Значит, в субботу мне в школу…» В задумчивости потрогал заклеенную лейкопластырем шишку. Ну ничего не поделаешь, надо опять выползать из норы. И я закружил по комнате в поисках портфеля. Ага, вот он, почему-то между столом и стеной. Устроившись поудобнее в кровати, извлек из портфеля дневник и чуть покачал им в воздухе. Интуиция подсказывала, что я сейчас узнаю о себе много нового и интересного. Опасливо открыл. «Почерк – как кура лапой» – обо мне. Как же, помню, но не думал, что все было так ужасно. Корявые буквы разной высоты пьяно шатались в строю, словно революционные матросы после экскурсии по винным подвалам Зимнего. Красными чернилами крики души: «Качался на стуле», «Опять качается на стуле», «Пришел без сменной обуви»… Что значит «плевался на перемене!»? А, жеваной бумагой из трубочек. Интересно, а в меня тоже… плюются?! Что-то я не уверен в своей способности перенести подобное без ответного членовредительства… Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Полез в конец дневника. «Тройки» и «четверки» в четвертях по английскому, русскому и литературе, рисованию и труду. Да, писателем или художником мне не быть… Остальное, слава богу, – «пять». Пролистал до текущей недели. В субботу меня поджидают геометрия, химия, физкультура, английский и биология, потом классный час. Отложив дневник, взялся за учебники. Что хоть учим-то в этом сезоне? Отлично, по биологии – анатомия и физиология человека. Я радостно фыркнул, верхнее медицинское мне в помощь. По химии – неорганика. Сверившись с изредка встречающимися в дневнике заданиями, определил изучаемые в третьей четверти темы: галогены и группа кислорода. Ха-ха, всего тридцать страниц в учебнике, за час вспомню. – Эту неприятность мы переживем, – немузыкально напел я и с тревогой взялся за учебники по геометрии и алгебре. Ы-ы-ы… Как чувствовал! Теоремы косинусов и синусов, вписанные и описанные многоугольники, квадратные уравнения. А слова-то какие! Дискриминант, теорема Виета, разложение квадратного трехчлена. На последнем я хихикнул, потом взгрустнулось. Может, в школе я это и сдавал в свое время на «пять», но сейчас к такому подвигу не готов категорически. – Что ж вы, товарищ Барсуков, – ласково говорю обложке, – такой курс написали сложный-то? Шутки шутками, но светит мне все каникулы изучать алгебру с геометрией заново… С русским еще хуже. «Сложноподчиненные предложения с придаточными обстоятельствами степени и образа действия», «сложноподчиненные предложения с придаточными обстоятельствами следствия, цели и сравнения». Это же филология, в восьмом-то классе… Ужастик. Что-то мне видится неправильным в обучении детей грамоте через тонкое знание морфологии языка. Верно Алла Борисовна спела: «Нынче в школе первый класс вроде института», святая истина. На таком фоне программа по физике выглядела стройной и лаконичной: второй и третий законы Ньютона, закон всемирного тяготения, момент силы, закон сохранения импульса. Готов за день выучить. Итак, алгебру и русский придется восстанавливать на каникулах. Грустно, девушки. Кстати о девушках… Нет, стоп, поручик, первым делом – самолеты. Я волевым усилием сначала отогнал горячащие мысли о непотребном на задний план, а потом и вовсе выкинул их из головы. Сейчас есть задача поважнее. Откинувшись назад, задумался. За неделю каникул, конечно, начитаю всю программу года по всем предметам. Все-таки учиться – тоже навык, и если у школьников он еще недоразвит, то к окончанию института отполирован до блеска. Как езда на велосипеде – если уже научился, то не разучишься. А вот суббота меня напрягает. Может, аггравировать симптомы? Опасно, можно загреметь в больницу, чего категорически не хочется. Ладно, биологию я и сам могу вести, химия страха не вызывает, геометрию придется выучить – в конце концов, там всего сорок страниц. Осилю за три дня. А вот с английским надо что-то придумывать, там могу проколоться на слишком хорошем знании, и объяснить это будет сложно. Вздохнув, сложил учебники в портфель и взялся за изучение прихваченной с кухни стопки газет. «Правда», «Красная звезда», «Советский спорт» и недельной давности «Литературная газета». Сверху – вырезка из какой-то газеты с программой телепередач. С нее и начал. Итак, сейчас идут «Отзовитесь, горнисты». Затем в течение получаса будут идти, хм, «Рассказы о ПТУ». Нет, спасибо, не надо… Дальше целых полтора часа классической музыки: сцены из опер Скрябина, Мусоргского и Глинки. В прайм-тайм… Обалдеть. В двадцать один – «Время». Потом фильм о Мравинском – и все, конец передач по первой программе. Да, негусто. Интересно, это осознанная политика, чтобы люди у телевизора не жили, или власти на самом деле не понимают, как с толком использовать такой мощный ресурс? Вот и первая тема на обдумывание. Я потянулся к «Правде», и тут в коридоре резко затрезвонил телефон. – Алло. – Ну что, поел? – решительно раздался из трубки незнакомый девичий голос и продолжил, не дожидаясь моего ответа: – А я стрижку сделала, завтра увидишь. Под Мирей Матье. Как ты думаешь, мне такая идет? Началось! Мгновенно взмокнув, я поволок телефон в комнату, на ходу лихорадочно перебирая в уме варианты ответа. Версия, что кто-то перепутал номер, не принимается. – Ну если ты споешь так же, как она, то даже короткий «ежик» будет неплохо смотреться, – осторожно забросил я ответ. – А? Короткий «ежик»? А это идея… – В трубке колокольчиком разливается смех. – Эриковна заикой сделается, меня увидев. – Да, популярность будет тебя преследовать. Не будешь знать, куда от нее спрятаться, – подтвердил я, пиная зацепившийся за край двери телефонный шнур. – Сейчас, погоди, я чай заварю… А то еще не ела после школы… Смутные подозрения начали оформляться в гипотезу. Да, этот голос я не слышал тридцать пять лет, но интонации припоминаю. Да и кто еще мог мне так звонить?! Это Света Зорько. Умненькая, веселая и некрасивая девочка, по какой-то неведомой причине избравшая меня в восьмом классе в качестве объекта любви и сохранившая верность своему выбору до конца школы. Потом пути-дорожки разошлись, и я с облегчением выдохнул. По слухам, Зорька вышла замуж и родила сына. В школе мне, к счастью, удавалось удерживать ее на расстоянии вытянутой руки и даже чуть дальше, но нервов на это ушло немало. – Слушай, – начинаю я вкрадчиво, – у меня тут неприятность. – Что, опять? Во что теперь вляпался? Э-э-э… Судя по всему, в сотрясение мозга. Интересно, что она имела в виду под «опять?» – Ой… Как угораздило? – Классически. Поскользнулся, упал, очнулся – ан гипса-то и нет. Зацепился за бортик ванны, вылезая из душа, и спикировал головой в стену напротив. Теперь лежу, жду врача, мама в поликлинику побежала. – Я сейчас приеду! Меня еще раз окатило холодным потом. Только не это… – Стой! Не надо. Я себя плохо чувствую, голова болит и все такое. Сейчас с тобой поговорю и спать завалюсь. Скорее всего, меня врач на три дня дома оставит. Значит, я выйду в школу в субботу. Напомни, – добавляю в голос просительных ноток, – у нас там что из контрольных будет? А то у меня в дневнике ничего не записано. – В твоем дневнике – да чтоб что-то было записано! Сейчас… Летучка по геометрии, контрольная по химии и темы по инглишу. Кстати, не забудь тогда в субботу принести книгу, что обещал на каникулы. Какую книгу? – спросил я, нервно сглотнув. Ты не придуривайся. Обещал значит, неси. Думай, голова, думай… Нет, не угадаю. Слушай, напомни… Ты что, головой стукнулся? – Ты запомнила, правда? восхищаюсь я. Андрюх, на выдохе с ужасом в голосе, – ты что, серьезно? Так, надо использовать ситуацию. Насколько я помню, она ради меня в фольгу была готова раскататься. Столько мне не надо, но от небольшой товарищеской поддержки не откажусь. Жаль, не скажу точно, «Джентльмены удачи» уже вышли на экраны или нет. Обещаешь молчать? Я даже маме пока не говорил. – Да-да, обещаю! Давай колись, – запритопывала подружка от нетерпения на том конце провода. – Только чтобы действительно молчок, по-серьезному. Не хочу родителей огорчать. Короче, у меня от удара легкая амнезия развилась. Тут помню, тут не помню? откликнулась паролем Света. Ага, значит, вышел фильм. Тем легче, концепция посттравматической амнезии в массы внедрена. – Знаешь, странное ощущение. Как будто память на кусочки разбилась, разлетелась и сейчас складывается постепенно обратно. Большинство уже встало на место, а некоторые еще нет. Надеюсь, что пазл соберется, пока я отлеживаюсь, но некоторые вещи сейчас действительно не помню. Пазл? Черт, слово не в ходу сейчас. Внимательней, Андрюха, внимательней… На Западе так называют головоломку, когда картинку режут на фрагменты, мешают, а потом их надо собрать в правильном порядке. Короче, какую книгу тебе обещал принести, я действительно не помню, улыбнулся в трубку. Ты мне «Пером и шпагой» обещал. Ага, хорошо. Сейчас поговорим, найду и в портфель положу. Так… А какие темы по инглишу надо учить? Знаешь… задумчиво отозвалась трубка. – Я сегодня, так и быть, не поеду, но завтра после школы точно зайду, что-то ты совсем плох стал. И лучше бы тебе все самому вспомнить к моему приходу! Ой, уже боюсь, заулыбался я. Ты ж на раненого руку-то не поднимешь? Ладно, договорились, буду стараться. Давай, Зорька, теперь ты спокойно попьешь чай без телефонной трубки у уха, а я полежу. – Как ты опять меня назвал?! взвилась Света на том конце, словно укушенная оводом. А что, Зорька очень красивое имя, мне нравится. Так коров зовут! Ты хочешь сказать, что мне идет коровье имя?! Может, ты у меня еще что-нибудь общее с ними видишь?! Все-все, я стремительно капитулировал, пожалей больного на голову. Ну извини, пожалуйста. Я действительно не хотел тебя обидеть. А имя и правда красивое. Трубка немного помолчала, потом неуверенно переспросила: Ты это что, у меня прощения сейчас попросил? Ну да, почему нет, раз тебя обидел… Еще немного помолчав, Света с чувством выдохнула: Ты запомнил, об какую плитку ударился? Пометь ее, пожалуйста, прямо сейчас, пока не забыл, она волшебная. Иначе потом придется искать методом проб и ошибок, а голова у тебя только одна. Из прихожей донеслись звуки открывающегося замка. Приглушив голос, я доложил: – Мама пришла. Давай до завтра, удачи в школе на контрах, ни пуха ни пера. К черту, тьфу-тьфу-тьфу. Выздоравливай быстрее. Аккуратно положив трубку на аппарат, я задвинул телефон под кровать и шмыгнул под одеяло. На пороге возникла мама с сумкой в руке. Повезло: на обратном пути заскочила в гастроном, а там сосиски как раз выкинули. Успела ухватить два килограмма, пока очередь не набежала, похвасталась она успехами. А что телефон в комнате, кто звонил? Света. Вот неугомонная! Мама неодобрительно насупилась. Ты ей сказал, что болен? Угу, сказал. Завтра придет после школы. Зачем это еще? насторожилась мама. Прическу новую показать. Успокойся, успокойся, я пошутил! Темы по инглишу сверим к субботе. Мама, удовлетворившись версией, направилась в кухню, а я взялся за фотоальбом. Минут за десять, морща лоб и пыхтя, вспомнил имена и клички двух третей класса, но человек пять смог восстановить только по фамилиям, и то не с полной уверенностью. По окончании учебного года из двух классов сделают один, остальных разгонят по обычным школам и училищам. Вот ушедших после восьмого я помню, за редким исключением, плохо. Раздался звонок во входную дверь, в прихожей что-то забормотали. Судя по всему, подоспела медицинская помощь. Быстро мама минут тридцать как оставила заявку. «Значит, напомнил я себе, надо получить справку как минимум на три дня». Дверь в комнату открылась, и на пороге появилась блондинистая девчонка в отглаженном белом халате поверх темно-синего вязаного платья. На шее фонендоскоп, в руке сумка, на симпатичном лице строгое выражение. Лет двадцать пять, прикинул я, года два после меда. «Не окольцована», на автомате завершил анализ мозг. «Господи, ну какая мне сейчас разница?» поразился я вывертам подсознания. Ну, что случилось? – спросила она, усаживаясь на край кровати рядом со мной и участливо разглядывая шишку. До меня докатился наивный аромат простеньких духов, вызвав неожиданное сердцебиение и легкий румянец на щеках. Я на кухне готовила, вдруг слышу в ванной глухой удар и как тело упало, взволнованно начала мама, размахивая руками. Я туда, а дверь закрыта изнутри. Дергаю, кричу: «Андрей!» и ничего… Я… Мне протокол составлять не надо. Я не милиционер, меня другое интересует, – улыбаясь, остановила врачиха мамин монолог. Затем наклонилась ко мне и положила руку на лоб. Халат немного распахнулся, и на фоне окна совсем недалеко от моего лица прорисовалась обтянутая платьем симпатичная окружность. О, черт! Я такого не заказывал! Молодой организм меня достал, не было же в этом возрасте у меня эрекции на взрослых теть, я точно помню! «Ну все, заметалась мысль. Сейчас, значит, она выяснит анамнез, спросит, что беспокоит, и захочет постучать по коленям для определения асимметрии коленных рефлексов. – Я испуганно скосил глаза на рукоятку молоточка, торчавшую из правого кармана врачебного халата. Попросит, значит, сесть и закинуть ногу за ногу… И что я ей скажу и что скажет мама?» Тихонько согнув ноги в коленях, я сложил кисти в замок на животе и, пока мама в красках и с выражением рассказывала мои паспортные данные, попробовал сделать несколько медленных глубоких вдохов. Помогло не очень. Я прислушался: совсем даже не помогло. Организм имел свою собственную точку зрения на то, чем надлежит сейчас заняться, и менять ее не собирался. «„Это конец“, подумал Штирлиц». Услужливое воображение подхватило и творчески развило тему, переодев девушку в затянутый портупеей эсэсовский мундир. Получилось премило. Особенно если эти светлые волосы распустить. Или нет, наоборот, заплести в косу и закрутить вокруг головы… Эрекция усилилась, хотя я только что был убежден, что дальше уже некуда. Ошибся, резервы молодости неисчерпаемы. Щеки начали пылать. Мам, ты бы чаю пока приготовила человеку, начал я звенящим от волнения голосом, а я и сам все расскажу. Ой, и правда, я сейчас… Мама метнулась на кухню. Минут пять у меня есть пока чай заварит, пока бутерброды нарежет. – Вылезал из душа, запнулся о бортик ванной, упал, ударился головой об стенку, потерял сознание секунд на двадцать, наверное. Когда очнулся, два раза вырвало. Сейчас слабость и потливость. Тошнота постепенно уменьшается. Если хожу или сижу немного начинает болеть и кружиться голова. В покое голова уже не болит и не кружится. Доклад окончен. – С вами все понятно, больной, – протянула врачиха задумчиво, наклоняясь еще ближе и внимательно вглядываясь сначала в один мой зрачок, потом в другой. Анизокорию проверяет. М-да, а глаза у нее синие-синие, в обрамлении черных ресниц… И ямочка на левой щеке, когда улыбается. Ладонь докторши опустилась на рукоятку молоточка, и я затосковал. Ну-ка, смотри сюда, – ласково сказала девушка и ловко нарисовала им надо мной крест. Я послушно подвигал глазами. Угу, так… Пристукнула молоточком по подбородку, затем решительно встала, повернулась ко мне лицом и дружелюбно приказала: Садись, ногу на ногу закинь. Я помотал головой и поджал ноги посильнее. Что такое? Боишься, голова закружится? – Я вас стесняюсь, – пунцовея, сделал я первый заход. Ой, да брось, я же доктор, нас стесняться не надо, почти убедительно проворковала она, при этом по лицу скользнула мысль: «Да и что я там не видела…» Ты что, без трусов лежишь? В трусах. Но они не сильно помогут. Теперь надо уверенно посмотреть ей в глаза и чуть нагловато улыбнуться, только не переиграть. Зафиксировав взгляд, я указал глазами вниз, разогнул колени и развел кисти в сторону. Взгляд врачихи задержался на выразительно взбугрившемся одеяле. – Я боюсь вас испугать, – твердо сказал я, с легкой улыбкой глядя в глаза, и мысленно добавил: «Или обрадовать». Секунды три девушка переваривала увиденное и сказанное, затем брови изумленно взлетели вверх, щеки начали заметываться румянцем, и она захихикала, прикрывая левым кулаком рот. Я с облегчением вздохнул и натужно улыбнулся. Комсо-омо-о-о-ол… протянула она восторженно, продолжая хихикать. Восьмой класс! Третья четверть, подхватил я. Это все дремучие инстинкты! Меня подняла и понесла волна дурашливости. Хочется хватать красивых девушек и тащить их в пещеру на шкуру убитого саблезубого тигра. Давить надо такие инстинкты, – наставительно заявила докторша. На корню. Угу, попробуй задави… – горестно вздохнул я. – Скорее они сами задавят. Против природы не попрешь. К тому же я не тащу никого в пещеру. Пока… Докторша как-то неуверенно хихикнула еще раз и с сомнением покосилась на меня. Вам, между прочим, радоваться надо, начал я подводить к интересующей меня теме. – С чего бы это вдруг? – Девушка с подозрением нахмурила брови. – Ну… застенчиво поковырял я пальцем одеяло, – базовые функции организма пациента не пострадали… как мы убедились. Можно без госпитализации обойтись, правда? Вам же проще не надо эвакуацию заказывать. Отлежусь несколько деньков и вперед с песнями. – В целом верно. А откуда терминологию знаешь? – Папа врач. Учебники иногда почитываю. А-а… понятно. А где папа работает? – Военно-медицинская академия. У-у… понятно. Ладно, чудо, лежи… Сейчас справку в школу напишу. Но если вдруг станет хуже – обязательно снова вызвать врача. Врачиха присела за стол, достала из сумки обычный тетрадный листок и что-то быстро застрочила, время от времени давя улыбку, отчего на щеке появлялась та самая ямочка. Я с умилением любовался ее профилем. Ну вот, готово. Девушка повернулась ко мне, нарвалась на взгляд и опять нахмурилась. Я смущенно отвел глаза. Тут весьма своевременно в комнату просочилась мама: – Доктор, вы закончили? Что с ним, ничего серьезного? Легкое сотрясение мозга… Врачиха с сомнением оглядела меня, словно мысль о наличии у меня мозгов показалась ей нетривиальной. Невольно задержала взгляд где-то посередине моего тела, резко вильнула глазами в сторону и, слегка покраснев, зачастила: Три дня постельного режима, две недели освобождения от физкультуры. Станет хуже, появится рвота, усилятся головные боли – обязательно тут же звонить в «скорую». Но, думаю, все будет хорошо. Спасибо огромное! Мама с заметным облегчением приняла справку. Пойдемте на кухню, я там чаек заварила, бутерброды сделала со шпротами и колбаской…Докторша непроизвольно сглотнула слюну, но попробовала упереться: – Да нам не положено… вызовы еще есть… Бесполезно. Я маму знаю. Точно, девушку со словами: «А мы быстренько, на пять минут всего», – уже волокут в кухню. Приятного аппетита! – кричу я ей вслед. – Заодно с мамой моей познакомитесь… Докторша негромко фыркнула и решительно променяла меня на бутерброды. Я облегченно расслабился. Отлично, несколько дней я себе на адаптацию выиграл. А вот фортели организма меня напрягали. Сделал охотничью стойку на женщину лет на десять старше, потом дурашливость накатила, чего еще ждать? Ясно одно: мое тело – не пассивная матрица. Подлянку может подкинуть в любой момент. А все время себя контролировать можно и с ума сойти. Расслабиться, что ли, и получать удовольствие? Дрема постепенно овладела мной, а потом перешла в крепкий сон, ведь предыдущую ночь я не спал вовсе, с энтузиазмом осваивая брейнсерфинг. Сколько мне открылось секретов… Заговор с целью убийства Кеннеди был, Улофа Пальме действительно завалил псих-одиночка, инопланетян пока не обнаружили, самый богатый человек мира живет по принципу «большая вода тихо течет» в маленькой хижине в Малайзии, клуб по управлению миром существует, но работает прискорбно неэффективно. И как все это бесполезно здесь и сейчас… Где-то среди ночи я проснулся и немного поворочался, наблюдая за колыханием теней на потолке. Затем не выдержал, поднялся и пробрался к окну. За холодным стеклом сквозь редкие ветки деревьев темнели силуэты домов. Слегка покачивающаяся под железным колпаком одинокая лампа выхватывала конусом света косо летящий мокрый снег. На отвоеванном у тьмы клочке двора распласталась комковатая серая слякоть. Я любовался этим, торжествующе улыбаясь. Мой любимый светлый мир, я пришел к тебе!