Арчибальд Кронин – Дневник доктора Финлея (страница 5)
Финлей, наблюдая за ней, за ее прерывистым дыханием, вскочил из-за стола.
– Нет-нет! – воскликнул он. – Ради бога, не надо… не надо больше петь.
Но она уже начала. Трогательные слова старой шотландской песни лились с несказанным подъемом:
Они завороженно слушали ее – в глазах Финлея стояли слезы; Догги уронил голову на руки. Но голос, поднявшийся на втором куплете до последней, самой высокой ноты, внезапно оборвался и смолк.
Актриса покачнулась на стуле, на губах у нее выступила алая пена. Летти бессмысленно посмотрела на них и стала валиться на бок.
Финлей успел подхватить ее. Остальные с грохотом поднялись из-за стола.
– Что случилось? – ахнул Джексон.
– Кровотечение, – отрезал Финлей. – Принеси холодной воды, быстро!
Он отнес ее на диван в дальнем углу комнаты. Догги стоял и всхлипывал:
– Это я во всем виноват! Это все моя вина! О боже! Что я могу для нее сделать?
– Лови такси, дурак, – сказал Финлей. – Мы должны отвезти ее в больницу.
Когда ее доставили в больницу, Летти уже пришла в себя. В течение следующих нескольких дней она действительно немного окрепла, а затем стала медленно угасать. В общей сложности она прожила еще три недели.
Она была совершенно спокойна. Она не испытывала боли, у нее было все, что она хотела. Догги позаботился об этом. Он все оплатил. Каждый день он приносил ей цветы – огромные букеты цветов, которые вызывали на ее осунувшемся лице ту, уже знакомую, слабую, неуловимую улыбку.
Он был с ней, когда она умерла, и, выйдя тем холодным январским днем из больницы, он, пожалуй, выглядел несколько иначе, чем прежде, – взгляд его стал более зрелым.
Летти Грей похоронена на ливенфордском кладбище.
Каждую неделю Догги со своей большой тростью и трубкой ходит туда. Он утратил порывистость, свой пустой смех и отчасти свое пристрастие к «тяпнем бренди». Но что-то в нем еще осталось от того, прежнего Догги.
3. Сестры Скоби
В то ясное сентябрьское утро, когда Финлей грел башмаки у камина, прежде чем обуться, в комнату с листком бумаги в руке вошла Джанет.
– Это вызов, – заметила она, – от Анабель Скоби. – И с каким-то особым выражением на лице протянула ему листок.
Финлей взял его – необычную узкую полоску бумаги, аккуратно вырезанную по линейке, что почему-то произвело на него впечатление, – и прочел написанное угловатым старомодным почерком:
– Хорошо, Джанет, – кивнул он. – Я у себя это отмечу.
Она постояла, наблюдая, как он делает запись в своем журнале, и явно горя желанием рассказать ему что-то о Скоби. Противоборство между напускной сдержанностью Джанет и ее ужасной склонностью к сплетням привело к тому, что опущенные уголки губ у нее дернулись, как у кошки, увидевшей запретные сливки. Внезапно подняв глаза, он поймал ее устремленный на него взгляд, полный жажды чем-то поделиться. Финлей откровенно рассмеялся.
– Не волнуйся, Джанет, – дружелюбно сказал он. – Я наслышан о Скоби.
– Это и к лучшему, – взвилась она. – А то из меня вы ни словечка про них не вытянули бы.
Джанет развернулась и в сильном гневе выскочила из комнаты.
Дело в том, что большинство жителей Ливенфорда знали о Скоби. Бет и Анабель были сестрами. Две незамужние дамы, в возрасте далеко за пятьдесят, занимали старый домик из серого камня в конце Ливенфорд-Кресент, стоявший за полосой деревьев прямо на берегу эстуария и продуваемый ветром, с чудесным видом на открытую воду и корабли, с привкусом соли в воздухе, насытившей морские глубины.
Он выглядел как дом морского волка, да таким он и был.
Построил дом капитан Скоби, когда после долгих схваток с атлантическими штормами, будучи вдовцом с двумя взрослыми дочерьми, ушел в отставку. Он построил его правильно и удобно, чтобы видеть, слышать и обонять море, которое так любил.
Абернети Скоби, невысокий, подтянутый, добродушный человек, отслужил свой срок на парусниках, нес вахту на старых, с гребными колесами, пароходах, которые в восьмидесятые годы с лязганьем и шумом ходили в Калькутту, и наконец стал капитаном «Магнетика», лучшего двухвинтового судна, когда-либо покидавшего верфи Латты и предназначавшегося для переходов через Южную Атлантику. Но это в некотором смысле преданья старины, ибо капитан Скоби умер восемнадцать лет назад. Однако его дочери Бет и Анабель все еще жили на берегу эстуария в прочном, обдаваемом морскими брызгами домике, который построил их отец.
Бет была старшей – маленькая, смуглая, сухопарая, с черными грозными бровями, волосы, как проволока, туго стянуты в узел на затылке.
Анабель, на два года моложе, была очень похожа на сестру, только повыше и поугловатее. Однако отличалась румянцем на щеках, а иногда, когда дул резкий ветер, увы, покраснением кончика носа.
Одевались они – две настоящие старые девы – одинаково: у обеих одинаковые туфли, перчатки, шляпы, чулки из одной и той же шерсти, и всегда в черных платьях с узкой белой оторочкой на воротнике и манжетах.
И у них было одно и то же выражение на лицах – мрачноватый и несколько враждебный взгляд, который, похоже, почему-то свойствен старым девам, вынужденным слишком долго жить вместе. А они и были всегда вместе.
За пятнадцать лет они ни разу не расставались.
Сей поразительный факт казался невероятным. Но он действительно имел место. И как все самые невероятные факты, он возник самым нелепым образом. А именно из-за Руфуса.
Руфус был котом, большим рыжим котом, равно принадлежавшим обеим сестрам и равно уважаемым ими. Каждый вечер по очереди они вызывали Руфуса из садика во дворе, где он обычно, как разумный кот, совершал моцион, прежде чем с наслаждением растянуться на каменной плите перед кухонном очагом и уснуть.
– Руфус! Руфус! Иди сюда! – звала его вечером Анабель.
А на следующий вечер Бет, дабы не подумали, что она подражает сестре, восклицала:
– Киса, киса! Ко мне, Руфи, ко мне!
Все шло как часы до того рокового вечера пятнадцатилетней давности, когда Бет, оторвавшись от вязания, а может, от вышивки, посмотрела на часы и спросила:
– Почему ты не позовешь Руфуса, Анабель?
На что Анабель беззлобно ответила:
– Потому что сейчас не моя очередь. Я звала его вчера вечером.
– Вот уж нет! – возразила Бет. – Вчера вечером звала его я.
– Ты его не звала, Бет Скоби.
– Я звала!
– Ты не звала!
– Извини, но я звала! Я это помню, потому что он все время прятался в кустах смородины.
– Это было позавчера! Я прекрасно помню, что́ ты говорила мне, когда вошла. Это было не вчера.
– Прошу прощения, но это было вчера вечером.
После чего они обе вышли из себя и не на шутку распалились. В конце концов Бет решительно заявила:
– Последний раз прошу тебя, Анабель.
На что Анабель с такой же решимостью прошипела:
– Сейчас
Тут они обе вскочили и отправились спать. Ни та ни другая не позвала кота.
Все могло бы закончится хорошо, если бы Руфусу, столь неожиданно оказавшемуся на свободе, не взбрело в глупую кошачью голову гульнуть.
На следующее утро Руфуса в доме не оказалось – он пропал, и притом навсегда. И когда стало понятно, что Руфус безвозвратно потерян, Бет повернулась к сестре, как гадюка, на которую наступили.
– Я больше никогда, – заявила она со всей яростью, на какую только была способна, – не заговорю с тобой, пока ты не бухнешься на колени и не попросишь у меня прощения за то, что ты натворила.
– А я, – со всей страстью возразила Анабель, – больше никогда в жизни не заговорю с тобой, пока ты на коленях же не попросишь у меня прощения.
В ходе семейных ссор подобные клятвы звучали и раньше. Но на сей раз самым странным было то, что сестры Скоби стали блюсти клятву, и еще необычней было то, каким образом.
Итак, в половине двенадцатого, в тот самый день, когда Финлей получил записку с просьбой осмотреть мисс Анабель, он направился по усыпанной белой галькой дорожке к дому Скоби и осторожно постучал в дверь, которую открыла сама Бет Скоби.
Хотя сестры жили в достатке и получали доход от общей ренты, они гордились тем, что не держали горничной.