Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 57)

Мурали вздохнул и поднялся с раскладушки. Он прохаживался по своему темному дому, вглядываясь в нагромождения книг, в рассыпавшиеся от ветхости издания Горького и Тургенева, снова и снова спрашивая себя: «Что я могу предъявить в объяснение моей жизни? Только этот ни на что не годный дом…»

И перед ним снова вставало лицо девушки, наполняя все его тело надеждой и радостью.

Он поднял с пола пачку рукописей и еще раз перечитал свои старые рассказы. А затем начал править их красной ручкой, изменяя характеристики персонажей, обостряя их побудительные мотивы, их порывы.

Мысль эта пришла в голову Мурали в одно из утр, по дороге к Деревне Соляного Рынка. «Они избегают меня. И мать, и дочь».

Но затем он подумал: «Нет, не Сулочана. Холодностью ко мне прониклась только старуха».

Вот уже два месяца он под разного рода надуманными предлогами приезжал автобусом в Деревню Соляного Рынка — только затем, чтобы снова увидеть лицо Сулочаны, снова коснуться ее пальцев, когда она подаст ему чашку обжигающе горячего чая.

Он старался навести старуху на мысль о том, что им следует пожениться, — делал намек за намеком, надеясь, что они должны внедрить эту идею в ее сознание. Во всяком случае, он на это рассчитывал. А уж после этого он, из одной лишь социальной ответственности, согласился бы, несмотря на его преклонные годы, взять девушку в жены.

Однако до старухи так ничего и не дошло.

— Ваша дочь — превосходная хозяйка, — как-то сказал он ей, полагая, что это намек вполне достаточный.

Но когда он приехал на следующий день, дверь дома ему открыла незнакомая юная девушка. Вдова поднялась в своей жизни ступенькой выше — наняла служанку.

— Мадам дома? — спросил он.

Служанка кивнула.

— Вы не могли бы позвать ее?

Прошла минута. Ему казалось, что из-за двери доносятся чьи-то голоса, однако служанка, выйдя, сказала:

— Нет.

— Что нет?

Она оглянулась на дверь.

— Они… ушли. Их нет.

— А Сулочана? Она дома?

Служанка помотала головой.

«Почему же им не избегать меня?» — думал он, возвращаясь к остановке автобуса и волоча за собой зонт. Он сослужил им службу и стал ненужным. Именно так и ведут себя люди, живущие в реальном мире. На что же ему обижаться?

Вечером, расхаживая по своему сумрачному дому, он думал о том, что должен согласиться с решением старухи: конечно, для такой девушки, как Сулочана, его жилище не пригодно. Разве может он привести сюда женщину? Он никогда не задумывался о том, как бедно живет, — пока не представил себе, что живет с кем-то еще.

И все-таки на следующее утро он снова поехал автобусом в Деревню Соляного Рынка, и служанка снова сказала ему, что дома никого нет.

По пути назад он думал: чем больше они унижают его, тем сильнее ему хочется упасть перед этой девушкой на колени и сделать ей предложение.

Вернувшись домой, он попробовал написать ей письмо: «Дорогая Сулочана! Я пытался найти способ поговорить с Вами. Мне нужно сказать Вам столь многое…»

Он ездил в деревню каждый день недели, и каждый день его не впускали в дом. «Больше я туда не поеду, — пообещал он себе на седьмой день, как обещал и в предыдущие шесть. — Больше не вернусь, честное слово. Мое поведение просто постыдно. Я эксплуатирую этих людей». Но он также и сердился на старуху и на Сулочану за такое обращение с ним.

На обратной дороге он вдруг вскочил со своего места и крикнул кондуктору: «Остановите!» Ему неожиданно вспомнился написанный им двадцать пять лет назад рассказ о деревенском свате.

Он спросил у игравших на улице в камушки детей, где живет сват; дети направили его к лавочникам. На поиски нужного дома у него ушел целый час.

Сват оказался наполовину слепым стариком, сидевшим, куря кальян, в кресле; его жена принесла кресло и для посетителя.

Мурали откашлялся, похрустел суставами пальцев. Он не знал, что полагается говорить в таких случаях, как вести себя. Герой его рассказа побродил вокруг дома свата да и ушел, а внутрь заходить не стал.

— У меня есть друг, который хочет жениться на здешней девушке. На Сулочане.

— На дочери того, который… — Сват пантомимически изобразил удавленника.

Мурали кивнул.

— Ваш друг сильно запоздал, сэр. Теперь у нее есть деньги, и она получила целых сто предложений, — сказал сват. — Так уж устроена жизнь.

— Но… мой друг… мой друг твердо решил взять ее в жены.

— А кто он, ваш друг? — спросил сват, и в глазах его появился проблеск грязного всеведения.

Утром, едва закончив работу в штаб-квартире Партии, Мурали поймал автобус и устроился, ожидая девушку, у деревенского базара. Начиная с этого времени он каждый день ждал ее у базара, на который она приходила по вечерам, чтобы купить овощей и фруктов. Он медленно шел за ней, вглядывался в бананы, в плоды манго. Мурали десятилетиями покупал фрукты для товарища Тхиммы. Он поднаторел во многих женских делах; сердце его вздрагивало, когда она выбирала перезрелый манго, а когда продавец обманывал ее, Мурали охватывало желание подбежать к нему, накричать, защитить девушку от корыстолюбия торгаша.

В час более поздний он стоял на остановке, ожидая автобуса, который доставит его обратно в Киттур, и наблюдал за жизнью деревни. Он увидел мальчика, яростно крутившего педали велосипеда, к багажнику которого был привязан большой куб льда. Мальчику нужно было доставить лед, пока тот не растаял, а от него уже осталась лишь половина, и теперь у мальчика не было иной цели в жизни, как только поспеть вовремя. Увидел мужчину с наполненным бананами пластиковым пакетом; бананы уже пошли черными пятнами, их надлежало продать, пока они не сгнили. Все эти люди словно говорили Мурали одно и то же. Хотеть чего-то от жизни, говорили они, значит признавать, что срок ее ограничен.

А ему было уже пятьдесят пять лет.

В тот вечер Мурали не сел в автобус, вместо этого он направился к ее дому. И не стал стучаться в переднюю дверь, а просто вошел в дом через заднюю. Сулочана просеивала рис. Увидев Мурали, она взглянула на мать.

Служанка пошла было за стулом, но старуха сказала ей:

— Не надо. — А потом спросила: — Послушайте, вы хотите жениться на моей дочери?

Выходит, старуха обо всем догадывалась. Вечно одно и то же: ты стараешься скрыть свои желания, а они просто-напросто лезут всем в глаза. Величайшее твое заблуждение состоит в том, что тебе удастся утаить от людей то, чего ты от них хочешь.

Он кивнул, избегая ее взгляда.

— Сколько вам лет? — спросила она.

— Пятьдесят.

— Можете вы, в вашем возрасте, дать ей детей?

Он не знал, что ответить.

Старуха сказала:

— И вообще, зачем нам принимать вас в нашу семью? Покойный муж всегда говорил: от коммунистов только и жди беды.

Мурали остолбенел. Тот самый муж, который так восхвалял коммунистов? Значит, эта женщина все выдумала?

И Мурали понял: ничего ее муж о коммунистах не говорил. Эти люди, когда им что-нибудь нужно, лукавят как только могут!

Он сказал:

— Я могу принести вашей семье немалую пользу. Я брамин по рождению, выпускник…

— Послушайте. — Старуха поднялась на ноги. — Прошу вас, уходите, иначе наживете неприятности.

«Но почему? Может, мой возраст и не позволит дать ей детей, но уж счастливой-то я ее определенно сделать могу, — думал он, возвращаясь автобусом домой. — Мы бы вместе читали Мопассана».

Он образованный человек, выпускник Мадрасского университета, с ним так обращаться нельзя. Глаза его наполнились слезами.

Он думал о книгах, о прозе, о поэзии, однако ему казалось, что лучше всего выражают его чувства слова услышанной им в автобусе песенки из фильма. Вот, значит, зачем пролетарии ходят в кино, подумал он. И тоже купил билет.

— Тебе сколько?

— Один.

Кассир ухмыльнулся:

— У тебя что же, ни одного друга нет, старик?

Посмотрев фильм, Мурали написал письмо и отправил его по почте.

А наутро проснулся, гадая, прочитает ли его девушка. Даже если письмо доберется до ее дома, разве мать не выбросит его? Письмо следовало отправить с посыльным!

Предпринять честную попытку — мало. Для Маркса и Ганди этого было достаточно — просто попробовать. Но не для реального мира, в котором он неожиданно очутился.