Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 31)
Покупку следовало доставить в переулок Сурьянарайан-Рао. Юноша повторил адрес:
— Сурьянарайан, пятьдесят четыре…
— Хорошо.
Снова пришлось лезть в Маячную гору. Добравшись до середины подъема, Ченнайя спешился и дальше пошел пешком, волоча за собой тележку. На шее его вздулись жилы, воздух обжигал легкие, да и всю грудь. Та к дальше нельзя, твердили изнуренные конечности. Та к дальше нельзя. Но именно в такие минуты в нем нарастала потребность воспротивиться судьбе, и он тянул тележку, пока недовольство и гнев, весь этот день донимавшие Ченнайю, не вылились наконец в слова:
— Вам не сломать меня, мудаки!
Если доставлять приходилось что-нибудь легкое, матрас к примеру, пользоваться велотележкой не разрешалось и вещь приходилось тащить на голове. Повторив адрес юноше-тамилу, он выступал в путь неторопливой, легкой походкой — ни дать ни взять толстяк, совершающий пробежку трусцой. Однако спустя недолгое время матрас наливался невыносимой тяжестью, придавливал шею и позвоночник, вонзал в спину копье боли. И вскоре Ченнайя впадал в полуобморочное состояние.
Этим утром он отволок матрас на железнодорожный вокзал. Клиентом оказался уроженец Северной Индии, покидавший вместе с семьей Киттур, и клиент этот — Ченнайя с самого начала догадался, что так и будет (глядя на подобного богача, по одной его осанке, по повадкам сразу понимаешь, порядочный он человек или нет), — отказался дать ему чаевые.
Однако Ченнайя настоял на своем:
— Ну ты, мудак! Гони мои деньги!
Он победил; клиент смилостивился и заплатил ему три рупии. Покидая вокзал, Ченнайя думал: «Я так ликую, а ведь он всего лишь отдал мне то, что задолжал. Вот к чему свелась моя жизнь».
От запахов и шума железнодорожного вокзала Ченнайю замутило. Он обогнул здание вокзала, присел у насыпи на корточки, подобрал полы саронга и задержал дыхание. Пока он сидел так, тужась, по рельсам загрохотал пассажирский состав. Ченнайя повернулся к нему спиной: пусть пассажиры видят, как он срет. Да, получится хорошо: мимо него пролетает поезд, а он испражняется, словно швыряя свое дерьмо в лица проезжающих.
Но тут Ченнайя обнаружил рядом с собой свинью, занимавшуюся ровно тем же, чем и он.
И сразу подумал: боже, во что я обратился? Он заполз за кусты и покончил там с этим делом, говоря себе: никогда больше не буду гадить вот так, в месте, где меня могут увидеть. Ведь есть же разница между человеком и скотом; есть же разница.
Он закрыл глаза.
От кустов исходил аромат базилика, доказывавший, что в мире есть и немало хорошего. Однако, открыв глаза, Ченнайя увидел, что его окружают только колючки, дерьмо и бродячие животные.
Он взглянул в небо, вздохнул. Какое оно ясное, подумал Ченнайя. Вот там все чисто. Он оторвал несколько листьев, подтерся ими, потом немного повозил левой ладонью по земле, чтобы отбить запах.
В два часа дня снова наступил его черед: требовалось доставить огромный штабель коробок в Валенсию. Тамил с особой тщательностью проверил, запомнил ли Ченнайя адрес: обогнуть больницу и двигаться к Семинарии, к домам священников-иезуитов.
— Сегодня у нас много работы, Ченнайя, — сказал он. — Так что отправляйся коротким путем — через Маячную гору.
Ченнайя крякнул, привстал с седла, чтобы перенести весь свой вес на педали, и покатил. И сразу же начала погромыхивать ржавая железная цепь, крепившая тележку к передним колесам велосипеда.
В конце главной улицы он попал в пробку. Остановился и немедля вновь ощутил все свое тело. Шея болела, спину пекло солнце. И, едва почувствовав боль, Ченнайя начал размышлять.
Почему некоторые утра выдаются трудными, а некоторые легкими? У других возчиков не было ни «хороших» дней, ни «плохих», они просто исполняли свою работу — как машины. А у него то такое настроение, то этакое. Он опустил голову, чтобы облегчить боль в шее, взгляд уткнулся в ржавую цепь, обвивавшую у его ног металлическую трубу, которая соединяла велосипед с тележкой. Пора смазать цепь, сказал он себе. Не забудь.
Снова вверх. Наклонившись вперед, Ченнайя выбивался из сил, воздух вонзался в его легкие, как раскаленная кочерга. На середине подъема он увидел спускавшегося навстречу слона с небольшой охапкой листьев на спине и с погонщиком, легко постукивавшим животное по уху железным прутом.
Ченнайя остановился — он не мог поверить своим глазам. И закричал слону:
— Эй ты, на что тебе листья, взял бы лучше мой груз! Он тебе больше к лицу, мудила!
За его спиной загудели машины. Погонщик слона, повернувшись к Ченнайе, взмахнул железным прутом. Прохожий закричал, чтобы он не задерживал движение.
— Неужели ты не видишь, что все в этом мире устроено неправильно? — спросил Ченнайя, обернувшись к водителю стоявшей прямо за ним машины, который колотил мясистой ладонью по кнопке сигнала. — Слон спускается с горы, прогуливается почти без всякой поклажи, а человеку приходится волочь в нее такую тяжесть!
Гудение машин обратилось в какофонию.
— Разве ты не видишь, что здесь все не так? — закричал Ченнайя.
Машины гудели. Это мир прогневался на его гнев. Мир хотел, чтобы Ченнайя убрался с дороги, но он был рад, что оказался именно здесь и не дает проезда стольким богатым и важным персонам.
В тот вечер небо расцветилось гигантскими розовыми полосами. После закрытия магазина возчики перебрались в лежащий позади магазина проулок; они выбегали оттуда по очереди, чтобы купить бутылочки деревенского вина, распивали их, а опьянев, нестройно пели на каннада песни из фильмов.
Ченнайя в этом никогда не участвовал. «Только зря деньги тратите, идиоты!» — временами кричал он коллегам, но они лишь издевательски хохотали в ответ.
Он не пил: пообещал себе, что не станет проматывать на спиртное так тяжело достающиеся ему деньги. И все же от винного аромата у Ченнайи потекли слюнки, а веселье и благодушное настроение прочих возчиков наполнили его душу ощущением одиночества. Он закрыл глаза. Открыть их его заставило какое-то позвякивание.
Неподалеку, на ступенях заброшенного дома, появилась, готовая заняться своим ремеслом, толстая проститутка. Извещая об этом, она хлопала ладонью о ладонь, держа в каждой по монете. К ней подошел клиент, поторговался. Договориться о цене им не удалось, и клиент с бранью удалился.
Ченнайя лежал в тележке, выставив наружу ступни, и с хмурой улыбкой наблюдал за происходящим.
— Эй, Камала! — крикнул он. — Может, дашь мне нынче задаром?
Проститутка, продолжая позвякивать монетами, отвернулась. Ченнайя смотрел на ее пухлые груди, на выступавшую из-под блузки темную ложбинку между ними, на ярко накрашенные губы.
А потом перевел взгляд на небо: нечего ему о сексе-то думать. Розовые полосы сияли меж облаков. Разве не там, размышлял Ченнайя, и сидит Бог или еще кто и смотрит вниз, на землю? Как-то вечером он доставил на железнодорожный вокзал пакет и услышал бродячего муслимского дервиша, который проповедовал там, стоя в углу, о Махди, последнем имаме, о том, как он сойдет на землю, чтобы воздать злу по заслугам. «Аллах есть творец всех людей, — бормотал дервиш, — и бедняков, и богачей. Он видит наши обиды и, когда мы страдаем, страдает с нами. И по скончании дней пошлет он Махди, на белом коне и с огненным мечом, дабы указать богачам их место и исправить все, что есть дурного в мире».
Несколько дней спустя Ченнайя зашел в мечеть, но от муслимов пахло так скверно, что он не стал там задерживаться. Однако о Махди он не забыл и всякий раз, увидев в небе розовую полосу, думал, что это некий справедливый Бог смотрит на землю и наливается гневом.
Ченнайя закрыл глаза и снова услышал звон монет. Немного повертевшись с боку на бок, он прикрыл лицо тряпицей, чтобы не обожгло солнце, и заснул. А через полчаса проснулся от резкой боли в ребрах. Это полицейские дубинками гнали из проулка возчиков, освобождая дорогу заезжавшему на рынок грузовику.
— Эй, вы, возчики! Поднимайтесь, убирайте ваши тележки!
Дети двух стоявших бок о бок домов устроили соревнование: чей воздушный змей поднимется выше. Владельцы их были укрыты от глаз. Чистя зубы палочкой нима, Ченнайя видел лишь самих змеев, черного и красного, боровшихся в небе за первенство. Победил, как обычно, владелец черного, его змей взлетел выше. Ченнайя задумался о бедном мальчишке с красным змеем: почему он никогда не побеждает?
Ченнайя сплюнул, подошел, чтобы помочиться, к стене.
В спину ему полетели смешки. Все остальные возчики мочились там, где спали.
Он ничего им не сказал. Ченнайя вообще с ними не разговаривал. Ему и смотреть-то на них было противно — на то, как они кланялись мистеру Ганешу Паи, как пресмыкались перед ним; да, он и сам поступал точно так же, но хотя бы испытывал гнев — внутри. Эти же были, судя по всему, не способны даже плохо подумать о своем хозяине, а он, Ченнайя, не мог уважать людей, в которых нет бунтарского духа.
Когда тамил вынес чай, Ченнайя без всякой охоты присоединился к другим возчикам и снова услышал повторявшиеся едва ли не каждое утро разговоры — о моторикшах, которые они купят, когда выберутся отсюда, о маленьких чайных, которые откроют.
«Да вы головами-то своими подумайте, — хотел он сказать им, — просто подумайте».
Мистер Ганеш Паи разрешал возчикам оставлять себе после каждой доставки всего две рупии, — значит, при трех доставках в день они зарабатывали шесть, а если вычесть траты на лотерею и вино, у них оставалось хорошо если две рупии; по воскресеньям возчики не работали, по индусским праздникам тоже, так что к концу месяца в карманах каждого набиралось от силы сорок — сорок пять рупий. Поездка в родную деревню, вечерок, проведенный в обществе шлюхи, особо длинная пьянка — и весь месячный заработок шел прахом. Но даже если ты станешь экономить на всем, то заработаешь к концу года сотни четыре — и будешь считать, что тебе еще повезло. Авторикша стоит двенадцать, а то и четырнадцать тысяч. Маленькая чайная — раза в четыре больше. Получается, что ты должен провести на этой работе лет тридцать — тридцать пять и только потом сможешь позволить себе что-то другое. И что же, они полагают, будто их сил хватит на такой долгий срок? Они хоть одного возчика, которому больше сорока, когда-нибудь видели?