Арабель Моро – Искупление пороком (страница 3)

Супруга Винсента, добросердечная Гертин, покинула смертный мир ещё раньше, чем Амилия и Ремми. Бог забрал у старого священника почти всех, кого он любил. Проживший жизнь в глубоком смирении и искренней любви к Богу, Винсент никак не мог понять, за что тот мог забрать самую любящую из матерей, самую чистую из дочерей и самого верного из мужей. Старик с радостью отдал бы свою жизнь за каждого из них, но по какой-то причине Богу его жизнь была не нужна. Он словно испытывал Винсента, один за другим отбирая у него дорогих людей, а когда умерла Амилия, претерпевшая столько боли душа старика, наконец, сломалась.

Всю свою жизнь он учил людей верить в Бога и молиться о спасении душ, но, в конце концов, сам потерял веру. Смерть Амилии стала для него особенной раной. Глубокой, кровоточащей и незаживающей. Сразу после её похорон Винсент оставил сан. Своим прихожанам он объяснил это тем, что ему придется больше времени уделять осиротевшей внучке, которой тогда едва исполнилось три года. Это не было ложью, но всё же не являлось и полной правдой. При большом желании старик смог бы и воспитывать внучку, и хорошо управляться в церкви. Истинная же причина его ухода состояла в том, что на утро после похорон Амилии, войдя в церковь, Винсент вдруг ощутил абсолютную пустоту. Никогда прежде, как, впрочем, и никогда позже, он не был так одинок и так обессилен. Бог покинул Винсента в тот день, или, может быть, это он сам окончательно покинул Бога. Считал ли отец Винсент, что Бог предал его? Наверное, нет. Но старик был абсолютно уверен в том, что Господь, если он вообще существовал, поступил с ним незаслуженно жестоко. А ещё более незаслуженно и ещё более жестоко он поступил с теми, кого забрал.

С тех пор в доме Винсента поселилась грусть. Старик почти не убирался, не покупал ничего нового и редко приглашал гостей. Цветы, с такой любовью разведённые его дочерью, давно завяли, но он не нашёл в себе силы убрать их. Мёртвые стебли иссохли, но горшки, наполненные сухой, потрескавшейся землёй, всё ещё стояли на пыльных подоконниках, словно немые призраки прошлого, будоража тяжёлые воспоминания Винсента.

Отчаявшись из-за потерь, старик не возненавидел Бога, но разочаровался и усомнился. Он уже не верил ни во что, ничему не удивлялся, не имел никаких стремлений, а единственным его желанием было сделать так, чтобы маленькая Эстер выросла, ни в чём не нуждаясь.

– Как она сегодня?

Коба, соседка Винсента и давняя его подруга, вошла к нему без стука, как, впрочем, делала всегда с тех пор, как маленькая Эстер заболела. Болезнь внучки сильно подкосила старика, и Коба, всерьёз беспокоясь за его здоровье и разум, стала заходить каждый день. Она приносила еду и помогала Винсенту ухаживать за малышкой. Старик благодарно принимал её помощь в отношении внучки, но начинал сердиться, едва Коба заговаривала о помощи ему самому. А помощь ему была нужна, ведь старик почти ничего не ел, плохо спал и совсем не выходил на воздух, отчего стал больше походить на призрачную тень, чем на живого человека.

‒ Святой отец, ‒ несмотря на то, что Винсент уже давно не был священником, Коба по привычке продолжала обращаться к нему таким образом. – Вы спали сегодня?

Старик, сидевший в кресле у кровати Эстер, казалось, не слышал её слов. Он не спал, но и не бодрствовал. Он, словно статуя на церковной стене, бездвижно и почти безжизненно сторожил покой больной малышки. В этом странном состоянии Коба находила его ежедневно и уже не удивлялась ему. Печально вздохнув, она придвинула стул к креслу и, тихо сев рядом, взяла старика за руку. Его посеревшая ладонь в смуглых руках Кобы казалась ненастоящей, словно бы то была рука восковой куклы, сделанной неумелым мастером.

Прикосновение соседки заставило Винсента выйти из оцепенения. Он грустно посмотрел в карие глаза гостьи, но не произнёс ни слова. Коба вздохнула. Она не хуже старика знала, что надежды для девочки нет.

Коба, как, впрочем, и все соседи, очень любила малышку Эстер. Они назвали её девочка-солнце, так как малышка приносила радость всюду, где появлялась. Лишившись и отца, и матери, она не винила в своём горе никого. Эстер мечтала, как мечтают все дети её возраста, и жила так, как умеют жить только счастливейшие из людей. Как жаль, что и это существо, несущее в себе только добро и свет, должно было вскоре умереть.

– Врач уже приходил? – стремясь отогнать прочь печальные мысли, спросила Коба.

Старик кивнул и поморщился.

– Они ничего не делают, эти врачи.

Голос старика сейчас был скрипучим и неровным, временами он совсем пропадал, а затем вдруг резко появлялся, сопровождаемый неприятными визгливыми звуками. Эта перемена особенно пугала Кобу, которая хорошо помнила те времена, когда, приходя в церковь на проповедь Винсента, она заслушивалась бархатистостью и красотой его речи. Она всегда восхищалась им, и теперь ей было невыразимо тяжело видеть его духовное падение.

– Я слышала, что сейчас очень многие болеют, – вкрадчиво сказала женщина. – Говорят, что больницы переполнены, а врачи не справляются с наплывом заболевших. Мне говорили, что это обострение гриппа или что-то вроде.

Старик нервно дернулся и злобно фыркнул.

– Обострение лени у них, а не гриппа, – проворчал он. – Только и умеют, что отговорки придумывать. Хотели бы лечить, вылечили бы. А они не хотели! Они её забрали, сутки подержали и вернули обратно. Что от этого толку? Что толку от того, что эта медицинская сестра ходит сюда каждый день? Она только и ждёт, чтобы моя малышка поскорее померла да освободила её от хлопот…

Старик хотел добавить что-то ещё, но внезапно подступившие слёзы не дали ему закончить. Он, сотрясаясь от рыданий, закрыл лицо руками. Коба прижала старика к себе и тоже заплакала. Винсент был прав, но только отчасти. В нём говорило горе и обида, но, возможно, в глубине души он всё же понимал, что слова его были не вполне справедливы. Коба действительно слышала о том, что в город пришла эпидемия. Хоть правительство и средства массовой информации тщательно пытались скрывать это, но больницы действительно были переполнены, а медикаментов на всех заболевших не хватало. Как и Эстер, людей с проявившимися симптомами забирали в больницу, делали им необходимые анализы, а затем либо оставляли, либо возвращали домой. Последнее делалось в двух случаях: когда пациент мог поправиться сам, или когда у него уже не было надежд на выздоровление и, находясь в больнице, он бы только занимал место человека, которому ещё можно было помочь. Смутная надежда на то, что Эстер ещё сможет поправиться, умерла спустя день после её возвращения из больницы. Лихорадка всё равно что сжигала девочку изнутри. Лекарства, что прописали ей доктора, очень скоро перестали оказывать эффект, а те уколы, что ежедневно делала приходившая женщина-врач, лишь снимали боль и ослабляли мучения, но выздоровления не приносили.

– Вам бы поспать немного, святой отец, – сказала Коба, когда старик немного успокоился. – Давайте, я посижу часок-другой с Эстер, а вы отдохнете?

– Тебе что, своих дел мало? – вспыхнул старик. Он резко выпрямился и сердито посмотрел на соседку. – У тебя полный дом детей, иди и следи за ними. Незачем за мной ходить! Я сам тут справлюсь. Не маленький!

Коба устало вздохнула, но настаивать не стала. Она уже и не верила в то, что наступит такой день, когда этот гордый, ворчливый старик согласится принять чью-либо помощь.

– Я оставила рагу у вас на кухне, – сказала она, поднимаясь со стула. – Поешьте, как захотите, а я пойду. Ближе к вечеру, может быть, загляну ещё раз.

Старик кивнул, но ничего не ответил. Вместо этого он снова обратил взор на постель Эстер, тяжело выдохнул и замер, вновь обратившись в недвижимого стража умирающей малышки.

Глава 3

Шум вытекающей из крана воды, подобно хорошей медитации, давал отдых сознанию и помогал мыслям течь своим чередом. Так, по крайней мере, полагал сэр Томас Стаффорд. Он любил подолгу находиться в душе, мог, закрыв глаза и полностью отдавшись ощущениям, часами наслаждаться течением обжигающе горячей жидкости по своей коже. А вот лежать в ванной, даже наполненной ароматными солями и маслами, Стаффорд не любил. Стоячая вода не влекла его так, как течение, пусть даже и созданное искусственно. Он любил просто стоять под тонкими, колкими струями и размышлять. Именно здесь, в душе, сэр Томас и придумывал самые успешные свои проекты.

Сегодня же мысли Стаффорда были беспокойны. Он кое-что замыслил. Кое-что важное и грандиозное. Кое-что, что могло бы изменить всю его жизнь. Тревога сэра Томаса была вполне объяснима. Конечно, он нисколько не сомневался в том, что его задумка рано или поздно будет реализована, но правильное воплощение её зависело не только от него самого, и именно это больше всего беспокоило Стаффорда. Хочешь сделать что-то хорошо – делай это сам. Сэр Томас часто прибегал к сему принципу, но с тем, что он задумал теперь, справиться в одиночку было невозможно.

Утомлённо вздохнув, Стаффорд резким движением отключил воду и открыл стеклянные дверцы душевой. Как только шум воды прекратился, в ванной комнате стало очень тихо, и лишь откуда-то из-за стены доносились едва различимые звуки скрипки. Сэр Томас сразу же узнал «Geschichten aus dem Wienerwald» Иоганна Штрауса, ведь то был один из его любимых вальсов. Музыка вызвала удовлетворение Стаффорда, и он лениво улыбнулся, позволив терзавшей его прежде тревоге несколько отступить. Не торопясь вытираться и позволяя ещё горячим струйкам воды стекать прямо на пол, сэр Томас подошёл к запотевшему зеркалу и протер его ладонью. Из размытого отражения на него взглянул седеющий мужчина. Худощавый для своего возраста, он всё же был крепок и силён. Карие с зеленоватыми прожилками глаза, немного узковатые для истинного британца, казалось, всегда источали коварство. Лицо его тоже было узким, с отчётливо выраженными скулами и выдающимся вперед заострённым подбородком. В самом центре этого подбородка имелась довольно глубокая впадина, часто отвлекавшая на себя внимание собеседников сэра Томаса и за счёт этого дававшая ему возможность перехватить инициативу при ведении переговоров. Ресницы у Стаффорда были длинные, тёмные и густые, словно у женщины. Подобными женским были и его тонкие от природы брови. Причём одна бровь сэра Томаса всегда находилась чуть выше другой, что создавало у окружающих стойкое впечатление, будто бы Стаффорд им не доверяет. Впрочем, он, и правда, не доверял никому, кроме себя.