Анжелика Меркулова – Грёзы Есении (страница 1)

Анжелика Меркулова

Грёзы Есении

Глава 1. Сестрицыны сказки.

В бане поздним вечером трещала лучина. Пахло распаренным берёзовым листом, мёдом да травами душистыми. За стенами выла вьюга, а здесь, в жарком полумраке, сидели две сестрицы — Настенька да Марфуша, — косы длинные маслом репейным увлажняли, шептались.

Жарко натоплено. Пар стоял густой, влажный — дышишь, ровно дурман горячий да хмельной по нутру разливается. Лучина мерцала, тени по брёвнам плясали. Тела в неверном свете лоснились, точно мёдом облитые. Дышали девицы часто — одна только веник возьмёт, у другой уж кожа зудит от предчувствия прикосновения горячего.

О прошлом годе Настенька замуж вышла. Счастье своё обрела, сияла вся, ровно месяц ясный — ещё бы, сам Князь Мороз ей Ивана-жениха сосватал. А Марфуша всё в девках сидела, на суженого гадала да в лес зачарованный поглядывала — туда, где Морозов терем за елью схоронился. Только тени от лучины по лицу её бледному плясали, по глазам огромным бегали, в коих — ни искорки.

— Настенька, гляди, — тихо молвила сестрица и медленно, ровно кошка ластится, провела ладонью по длинной копне светлых локонов. Волосы сквозь пальцы тяжёлой волной потекли, голую спину щекотали, к влажным плечам липли. Капли янтарные по ключицам бежали да по груди упругой, дорожки блестящие на коже изнеженной оставляя. — Маслом репейным, что я всё лето на корне лопушника настаивала, до самого пояса отросли. Густы да русы, как у русалки речной. Возьми, попробуй.

Она протянула горшочек заветный, и масло качнулось внутри, блеснув густым янтарём. Кончиками пальцев Марфуша зачерпнула немного, растёрла в ладонях и потянулась к сестрициной косе.

— Матушка тебя теперь за косы не оттаскает — Иван защитит, а ты его порадуешь красою девичьей.

— Ох, Марфуша, — вздохнула Настенька, принимая глиняный горшочек. — Добрая ты. А сама всё о своём?

— О чём же?

— О лесе. О Морозке. Не унимаешься?

Марфуша помолчала, потом подняла глаза — и в них впервые блеснуло что-то живое. Настенька отставила горшок, посмотрела на сестру внимательно.

— Скажи, Марфа... а правду люди болтают? Будто батюшка твой родной не крестьянин простой, а купец знатный? И жили вы с маменькой в тереме, почитай, княжеском?

— Правда, Настенька. И вовсе не Марфа я. Батюшка мой родимый назвал меня Есенией. Ясночкой ласково величал. Встретил он матушку мою осенью ранней, а родилась я поздней весной, на заре, когда небо ясное-преясное было. Вот и назвал — в честь поры той светлой, когда любовь его душу озарила.

— Так ты... — Настенька придвинулась ближе, глаза широко распахнула. — Та самая Есения Святозаровна? У нас на селе чего только про терем тот не плели! Будто батюшка твой беса срамного тешил, а после в храм дары подносил, чтоб батюшка с амвона не проклял. Стыд, мол, один!

Помолчала Марфуша. Потом усмехнулась горько.

— Любил он меня, сестрица, — только и сказала. — Без памяти любил, пуще прочих деток своих. Оттого и не ладили с нами в тереме том. Убили батюшку братовья его жадные. Бежали мы с матушкой. Отец твой, Настенька, пожалел нас, приютил. Только матушка моя строго-настрого запретила мне прошлое припоминать, и так Марфушей нарекла, чтоб от беды укрыться и никто из родни богатой нас не сыскал. Так и живу — с именем чужим, будто краденым.

— Ой, и я ведь тебя столько лет Марфушей звала? — Настенька опешила.

— Так и надо. Для всех в деревне - я Марфа. Только тебе сегодня я правду открыла.

— Ох, и хлебнула ты лиха, — Настенька погладила её по руке.

— Твоя доля не слаще, сестрица. Меня хоть батюшка твой не тиранил, хлебом да кровом не попрекал. Он добрый человек, не то что матушка моя...

Настенька вздохнула, отводя взгляд. Сестры помолчали.

— Ты всё не передумала сбежать? — спросила старшая тихо. — Хоть и не такие лютые ещё морозы, но всё равно в лес одной?..

— Не переживай, сестрица. Ты ведь мне ель заветную указала, путь до неё я запомнила. А там уж Мороз меня в терем свой сам проводит и дарами драгоценными осыпет. Вышивать ты меня научила, перину взбивать — тоже. Готовлю я правда всё ещё плохо, но, может, сжалится надо мною добрый Князь. Не видать ведь мне жениха без приданого.

— Прости меня, Марфуша, — опустила Настенька глаза виновато. — Не нарочно я вперёд старшей сестры замуж вышла. Просто полюбила Ивана всем сердцем. Не было мочи ждать нам.

Марфуша покачала головой, и вдруг губы её тронула улыбка странная — не горькая, не печальная, а какая-то... тайная.

— Скажи, Настенька... как думаешь, а мне Мороз поможет любовь мою отыскать? Чтобы сердце в трепете страстном заходилось и душа плясала, как огонь на ветру, а внизу живота горячо становилось, будто уголёк проглотила... Ведь не за богатством я в лес иду зачарованный. А за тем, отчего в груди теплеет и дыхание перехватывает.

Сестрица глянула на неё долгим взглядом и перекрестила, сама не зная зачем.

— Будь осторожна, Марфушенька. Мороз — он разный бывает. Кому — богатство, а кому — смерть. А любовь быть может, и сам ищет, да не знает, где взять её.

Марфуша ничего не ответила.

И Настенька замолчала. Вспомнился ей тот вечер под елью — хотела рассказать, как зуб на зуб не попадал, как стынь до костей пробирала, ни жива ни мертва сидела, и голос подвёл — только и сумела вымолвить: «Тепло, Морозушка». А он явился — высокий, ликом бел, что первый снег, в очах — глубь ночная, иней на ресницах. Будто из сизого льда изваян, и холод от него волнами шёл, душу саму выстужая. Спросил только: «Тепло ли тебе, девица?» — а голос тот Настенька кожей почуяла: низкий, в самую грудь прошёл и ниже, где страх живёт... и чего ещё, но тому она названия не знала. Не прикоснулся он — даже пальцем не тронул. А ей вдруг жарко сделалось, стыдно и сладко. Будто не Мороз перед ней, а суженый ряженый. Да только морок то был, испытание ли — не разобрала. Наутро — сундук с серебром. И всё.

А Марфуша её о чувствах спрашивает. О таком, отчего «дыхание перехватывает». Взглянула Настенька на сияющие глаза сестры — и промолчала. Не о серебре та мечтала. О сердечном же Настенька сама ничего не ведала, оттого и судить не бралась.

Глава 2. Зачарованный лес.

Настала осень поздняя. Сыпал с неба снежок — мелкий да робкий, землю едва прихватывал, деревья серебрил. В избе было тихо. Мужики ещё с утра укатили на санях в соседнее село — на ярмарку товар повезли. Шкуры медвежьи да туеса резные, утварь глиняную. К вечеру только воротятся. В избе Настенька у печи суетилась, блины выпекала. А Есения у окна, на лавке, места себе не находила — всё снег тот первый глазами ловила.

Едва дождалась она снега этого. Цельный год почитай маялась.

Матушка после обеда спать завалилась — жарко натоплено, разморило. Ясна тихонько с печи слезла, сарафан праздничный из сундука вынула — тот, что к Пасхе шила, да всё не к месту в деревне носить. Шитьё на нём золотое, рукава долгие, подол широкий. Обрядилась, сапожки новые обула — красные, каблучок высокий, носок вострый. Губы да щёки свёклой натёрла, брови угольком подвела, ресницы — тоже. В зеркальце глянула — красавица, хоть под венец.

Долго готовилась. В косу тугую ленту алую вплела — чтоб на снегу виднее было.

Ещё весной Настенька сестрице путь указала — до того дерева, где Князь Мороз ей встретился. «Сядешь под елью, — шепнула сестрица, — он сам тебя найдёт. Иди, Ясночка, не бойся. Коли судьба будет милостива — получишь и ты приданое богатое».

Выскользнула Есения за дверь, пока мать храпела, а батюшка с Иваном ещё не воротились.

А в лесу то — чудо.

В деревне одна слякоть да грязь, по колено месиво. А здесь — снег лежит ровный, пушистый, ни следа, ни пятнышка. Деревья в инее стоят, ветки к земле пригнулись — и каждая, будто хрустальная, светится, переливается. Тишина — только снежок под сапожками поскрипывает. Вдруг вдали филин ухнул, да волк завыл — но не страшно Ясне, верит она в свою судьбу.

Шла Есения в чащу лесную, а сосновый бор всё глуше и страньше становился. Сосны — в три обхвата, макушками в небо упираются, мохнатые лапы до самой земли свесили. Снег под сапожками уж и не скрипит даже — мягкий, пушистый, как лебяжий пух. Воздух прозрачный, холодный, но не колючий — обнимает, за щёки щиплет, дышится часто и сладко. Зябко Ясне в сарафане тонком, да тепло от ходьбы и мыслей светлых.

А дороги-то и нет. Лишь тропинка звериная петляет меж корней, то вправо уведёт, то влево, а то и вовсе пропадёт под снежной периной.

— Настенька сказывала: «Иди прямо, да всё время на солнце оглядывайся», — прошептала Есения, поднимая голову. А солнце сквозь ветви едва пробивается — пятнами золотыми по сугробам рассыпалось, да и те пляшут, переливаются, слепят. Поди разбери, где север, где полдень.

Сбилась девица с пути. Уж и зарубки на деревьях оставляла. Уж и стволы замшелые обходила кругом — всё одно место. Стоит берёза кривая, вся в наростах, словно старуха морщинистая, — и кажется Ясне, что уже много раз она мимо неё проходила. А вон и тот самый пень трухлявый, что грибами оброс.

Остановилась.

— Никак, заблудилась, — вымолвила тихо, и не страшно ей стало, а досадно. — Эдак до ночи прохожу, да и замёрзну тут без спросу.

И тут вышла она на поляну, а посредине — большая ель лежит. Рухнула, видать, ещё прошлой весной — корни выворочены, земляная стена под ними на полсажени вверх поднялась. Ствол толстый, в три кольца не обхватить, мхом порос, а на мху — ягоды брусничные, снегом припорошённые, алым горят.