Анжела Абдуризакова – Цветок последней сакуры (страница 1)
Анжела Абдуризакова
Цветок последней сакуры
Глава
Киото в конце осени — это город, который дышит золотом. Листья клёнов перекрашиваются в багрянец, храмы тонут в туманных сумерках, а воздух пахнет сладковатой дымкой благовоний и жареными каштанами, которыми торгуют на углах улиц старухи с морщинистыми, как устарые пергаменты, лицами. Именно в этом городе, в узком переулке недалеко от храма Киемидзу-дэра, жила девушка по имени Юки Мори.
Юки было двадцать три года, и ничего особенного в ней не было — по крайней мере, так она сама считала. Невысокая, с чёрными волосами до лопаток, которые она привыкла собирать в небрежный хвост, с глазами тёмно-кариего, почти чайного цвета, она была из тех людей, которые умеют растворяться в толпе. Работала она в маленькой чайной «Уzgumi», что принадлежала её тёте Сатио, — подавала маття, протирала деревянные столики и улыбалась туристам так, как будто каждый из них был для неё долгожданным гостем.
Утро того дня началось как обычно. Юки проснулась до рассвета — так делала всегда, потому что тётя Сатио говорила: кто не встретит солнце, тот не заслужил его свет. Она умылась холодной водой из кувшина, надела простое кимоно из серовато-голубого хлопка и босиком вышла на крохотный дворик, где росла старая сакура. Дерево было уже голое — листья опали неделю назад, и ветви тянулись к небу, как пальцы просящего.
— Доброе утро, — сказала Юки дереву. Она всегда с ним здоровалась. Тётя Сатио считала это странным, но Юки не могла объяснить — просто чувствовала, что дерево живое. Не в том смысле, в каком живой стол или камень, а по-настоящему живое, со своим настроением, со своими снами.
В этот раз дерево ответило.
Юки не услышала слов — скорее, ощутила. Что-то тёплое прошло сквозь подошвы ног, поднялось по голеням, коленям, бёдрам — и остановилось где-то в груди, как проглоченный глоток горячего чая. Юки охнула и схватилась за ствол сакуры. Кора под ладонями была шершавой и прохладной, но внутри неё билась пульсация — медленная, тягучая, как дыхание спящего зверя.
— Что это? — прошептала Юки.
Пульсация усилилась. Юки почувствовала, как что-то в ней открывается — будто дверь, которая всегда была здесь, только она не знала, что за ней кто-то стоит. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна — золотые, зелёные, белые — и вдруг всё исчезло. Юки стояла на коленях во дворе, прижимаясь щекой к коре сакуры, и единственное, что изменилось, — руки её светились.
Слабо, едва заметно. Бледно-зелёное мерцание, как светлячок, запутавшийся под кожей. Юки подняла ладони к лицу и увидела, как свечение медленно гаснет, впитываясь обратно, словно вода в песок.
Сердце колотилось. Руки дрожали. Юки села на пятки и несколько минут просто дышала, глядя, как над крышами Киото поднимается солнце.
Она не знала этого, но в тот же момент по другую сторону города проснулся человек, который ждал этого дня тридцать лет. И он улыбнулся.
Тётя Сатио была женщиной пятидесяти шести лет, с короткой стрижкой, крепкими руками и манерой говорить, от которой хотелось выпрямить спину и убраться в комнате одновременно.
— Ты опять опоздала, — сказала она, когда Юки вошла в чайную через заднюю дверь.
— Я не опоздала, тётя. Ещё даже семи нет.
— Семь минут восьмого. Это и есть опоздала. Гости не будут ждать, пока ты соизволишь появиться.
Гостей ещё не было — чайная открывалась в восемь, — но Юки не стала спорить. Она повязала фартук, закатала рукава и принялась накрывать столы. Деревянные подносы, чашки для маття, бамбуковые венчики — всё это было знакомо до автоматизма, и руки делали работу, пока голова была далеко.
Она думала о свете.
Что это было? Откуда? Почему она? Юки никогда не верила в магию по-настоящему — ну, как верят дети, когда им рассказывают сказки про ёкаев и духов леса, но взрослая Юки относилась к этому с вежливым скепсисом. Тётя Сатио рассказывала, что их бабка умела «слышать деревья», но Юки считала это старушечьей фантазией.
Теперь она не была уверена.
Первым гостем, как всегда, был старик Танабэ — бывший учитель каллиграфии, который приходил каждое утро, садился у окна, заказывал чашку гёкуро и рисовал иероглифы на салфетках. Сегодня он поднял глаза на Юки, когда она поставила перед ним чашку, и нахмурился.
— Что-то изменилось, — сказал он.
— Ничего не изменилось, господин Танабэ.
— Изменилось. Я вижу. — Он наклонил голову, как старый ворон. — Ты светишься.
Юки чуть не уронила чайник.
— Простите?
— Изнутри. Ты светишься изнутри. Я стар, но глаза у меня ещё работают. — Он взял чашку обеими руками, поднёс к губам и тихо добавил: — Будь осторожна, девочка. Свет привлекает тьму.
Юки хотела расспросить его, но старик Танабэ уже погрузился в свой чай и каллиграфию, и из него ничего нельзя было вытянуть до следующего утра.
День прошёл обычно. Туристы, разговоры, смех, звон чашек. Юки разносила чай, кланялась, улыбалась, а внутри всё время чувствовала пульсацию — слабую, но неутихающую, как второе сердцебиение, только медленнее и глубже.
Вечером, закрывая чайную, она порезала палец ножом, когда резала имбирь для завтрашнего маринада. Капля крови упала на разделочную доску — и вспыхнула. Не огнём, а тем же зелёным светом. Капля засветилась на дереве, расплылась, впиталась — и на доске остался выжженный рисунок: маленький цветок сакуры, идеально ровный, с пятью лепестками.
Юки отдёрнула руку и уставилась на доску. Потом посмотрела на палец — порез затянулся. Не мгновенно, но на глазах: края раны сомкнулись, покраснели, побледнели — и осталась только тонкая розовая линия, которая через минуту исчезла совсем.
— Что со мной происходит? — прошептала Юки в пустую чайную.
Ответа не было. Но где-то в ночном Киото, в тени храмовых ворот, человек в тёмном плаще услышал её слова — не ушами, а чем-то другим, глубже и острее, — и его улыбка стала шире.
Юки не стала рассказывать тёте Сатио — побоялась, что та решит, будто племянница переработала или съела что-то не то. Вместо этого она провела ночь без сна, сидя на циновке в своей комнате, пытаясь повторить то, что произошло с пальцем. Она кусала себя, царапала, давила — ничего. Раны не затягивались, свет не появлялся. К утру её руки выглядели так, будто она подралась с кошкой, а измученное лицо в зеркале мало напоминало девушку, которая вчера ещё верила, что мир прост и понятен.
Утром, по дороге в чайную, Юки свернула в переулок, который обычно не использовала, — короче, но темнее, с высокими деревянными заборами по обеим сторонам, за которыми скрывались старые дома. Она прошла половину переулка, когда почувствовала, что не одна.
Она обернулась. Никого. Только тени — утренние, длинные, холодные. Юки ускорила шаг, и тут же где-то за спиной раздался тихий шорох — не шаги, а что-то более мягкое, как ткань по дереву.
— Кто здесь? — Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Может, от страха.
Тишина. Потом — голос, негромкий, ровный, как шёлк по лезвию:
— Не оборачивайся.
Юки остановилась.
— Почему?
— Потому что если ты обернёшься, тебе станет страшно. А мне нечего тебе предложить, кроме правды, а страх мешает слышать.
— Вы уже напугали меня, — сказала Юки. — Так что разницы нет.
Пауза. Потом — тихий смешок, почти неслышный.
— Хорошо. Тогда обернись.
Юки обернулась. В трёх шагах от неё стоял мужчина. Молодой — лет двадцати пяти, не больше, — в тёмной одежде: чёрное кимоно, тёмные шаровары, на лице — маска, закрывающая нижнюю половину, от носа до подбородка. Видны были только глаза — тёмные, узкие, внимательные. В волосах — тёмных, коротких, с одной белой прядью у виска.
— Кто вы? — спросила Юки.
— Меня зовут Кэндзи. Я ниндзя.
Юки моргнула. Потом ещё раз. Она ожидала чего угодно — грабителя, сумасшедшего, духа — но «ниндзя» прозвучало так буднично, как будто он сказал «бухгалтер» или «почтальон».
— Ниндзя, — повторила она.
— Да.
— В Киото. В переулке. В восемь утра.
— Да.
— И вы подошли ко мне, потому что...
— Потому что ты проснулась. — Его голос стал серьёзнее. — Вчера утром. Под сакурой. Я ждал этого три года. Мой клан ждал дольше.
— Ваш клан.
— Да. Клан Куни. Мы... хранители. Или были ими, пока нас не осталось слишком мало. — Он помолчал. — Ты — последняя из рода Мори. Настоящего рода Мори. Не тех, кто разносит чай, а тех, кто умеет разговаривать с деревьями.
Юки почувствовала, как ноги стали ватными. Она прислонилась к забору.
— Моя бабка...
— Твоя бабка, Айяко Мори, была последней хранительницей. Она умерла, когда тебе было шесть. С тех пор сила спала — в тебе, в сакуре, в земле Киото. Вчера она проснулась.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я связан с этой силой. Не так, как ты — я не могу ею управлять. Но я чувствую её, как слепой чувствует тепло солнца. И когда она проснулась, я почувствовал.
Юки хотела сказать, что это безумие. Что она простая девушка, что ничего магического в ней нет, что свет был просто... просто... Но слово «просто» застряло в горле. Она видела свет. Она видела, как затянулся порез. Она видела цветок на доске. «Просто» сюда не подходило.
— Чего вы хотите? — спросила она тише.