Анж Гальдемар – Робеспьер. В поисках истины (страница 65)

— Будет и того, что я меньшую дочь дозволил вам загубить, дайте же мне по крайней мере спокойно замаливать и свои, и ваши грехи.

Ну и пусть его молится. Конечно, всего было бы лучше, если б он поступил в монастырь, чтоб окончательно развязать ей руки.

Объявляя мужу о своём отъезде в Петербург с сыном, она намекнула ему и на это соображение.

Бог знает, сколько времени задержат её дела в столице. Надо пристроить Федичку, как следует, найти ему друзей и покровителей, сойтись поближе с тётенькой Татьяной Платоновной, на всё это потребуется, может быть, с год времени, если не больше, и чем Николаю Семёновичу оставаться здесь одному в большом доме, среди хамов, которые, можно себе представить, как развольничаются без хозяйки, не лучше ли ему в монастырь переехать? И молиться удобнее, у самой церкви...

— Бог есть дух и иже кланяется ему духом и истиною, достоин кланяться, — процедил сквозь зубы Николай Семёнович, не поднимая глаз, опущенных в землю.

— И дочерей вам тогда можно было бы навещать чаще, — продолжала Анна Фёдоровна, не обращая внимания на возражение своего слушателя, которое казалось ей бессмысленным лепетом юродивого. — От Вознесенского-то монастыря до мужского вёрст пять, не больше.

Напоминание о дочерях заставило Николая Семёновича встрепенуться. Густой румянец залил его бледные щёки, и он вскинул на жену такой укоризненный взгляд, что ей жутко стало.

Уж не затевает ли он какой-нибудь опасной штуки? От такого юродивого всё станется. Бывали примеры, что сумасшедшие убийцами и поджигателями делались. Ах, кабы можно было его куда-нибудь подальше запрятать!

Она сошла вниз, ничего не добившись и в большой досаде. Ничего не втолкуешь этой дурацкой башке; что ни говори, а он всё своё. Совсем обалдел от дураков, которыми себя окружает, да от непутных книг. И откуда достаёт он эти книги? Всё те же юродивые ему их, без сомнения, доставляют — больше некому. Выкрасть, разве, одну которую-нибудь, хотя бы ту, в чёрном кожаном переплёте, над которой он сидел, когда она к нему вошла, да отвезти архиерею? Вот, дескать, ваше преосвященство, каким делом мой супруг занимается, прошу оградить меня с сыном от дьявольского наваждения... Ну, и что ж, всполошится архиерей, поднимет гвалт на весь город, нарядит следствие, перехватают, может быть, тех, кто в руки попадётся из посетителей Николая Семёновича, самого его куда-нибудь упекут, и в конце концов опять та же опека, которая так нежелательна Анне Фёдоровне. Нет, уж лучше оставить всё, как есть, не ворошить насиженного гнезда. Придётся перед отъездом запереть нижний этаж, разослать по деревням и хуторам дворню за исключением двух-трёх человек из самых преданных и строго-настрого приказать им, как заметят что-нибудь опасное, сейчас к подьячему Карпу Михаиловичу Грибкову бежать, а этот уж ей отпишет и в случае надобности нарочного с письмом в Петербург пошлёт, чтоб ей скорее сюда явиться порядок водворять.

Собиралась Анна Фёдоровна в Петербург поспешно, точно кто её гнал. Впрочем, в предлогах торопиться у неё недостатка не было; наступила осень, начались дожди, того и гляди мороз хватит, и тогда уж ни на колёсах, ни на полозьях проезду не будет.

— Неужто вы и в монастырь не заедете, сестрица? — спросила Софья Фёдоровна, когда сестра приехала к ней с прощальным визитом. — Ведь уж давно вы Катеньку с Машенькой не видели.

— Как давно? С чего вы это взяли! Да я у них летом два раза была. А теперь они к пострижению готовятся и развлекать их мирскими делами не следует, — возразила с раздражением Анна Фёдоровна.

— А от Клавдии с каких пор у вас нет вестей?

— Вояжируют они за границей и вернутся прямо в Петербург, там и увидимся, — уклончиво отвечала г-жа Курлятьева.

— Они вам пишут? — с невольной насмешкой спросила Бахтерина.

— Пишут, — не задумываясь, солгала её сестра. — На днях письмо получила. Клавдия очень счастлива. Граф благородный человек и без ума от неё. Что ни пожелает — всё к её услугам, — выпалила она без запинки вызывающим тоном и глядя в упор на сестру.

«Ты мне не веришь, но мне всё равно, а выражать твои сомнения я тебе не позволю», — читалось в её голосе и глазах так ясно, что Софья Фёдоровна смутилась и не только спорить, но даже и смотреть на неё не отваживалась.

А в городе между тем недобрые слухи про курлятьевскую семью размножались с каждым днём. Откуда они шли, эти слухи, сказать было бы трудно, но толковали о том, что сам Курлятьев, совсем помешанный, ведёт по ночам оживлённую беседу с какими-то невидимыми существами, прилетающими к нему через окно или трубу за невозможностью проникнуть в запертые двери. Видели его будто бы в лунные ночи прогуливающимся в саду в одном халате, и тут он тоже, жестикулируя, к кому-то обращался с речью, выкрикивая по временам, точно призывая кого-то. Дьявола, без сомнения, кого же больше? Недаром авва Симионий зачастил к ним в дом. Бесы-то, которых он из барышень изгнал, в их отца, верно, переселились.

А про Клавдию рассказывали, будто её и в живых давно нет. Муж её оказался оборотнем. Ему не венчаться следовало бы, а лежать в могиле с осиновым колом в сердце. Женился он для того только, чтоб кровушки молодой красавицы насосаться.

Слухи эти, переходя из уст в уста, из людских в барские хоромы, видоизменялись, конечно, но и в гостиных барыни передавали друг другу таинственным шёпотом, что Анна Фёдоровна дотиранила-таки своего кроткого супруга до сумасшествия и что младшая её дочь странным образом исчезла после венца; прошло с тех пор более полугода, а молодые, как в воду канули.

Летом некоторое время упорно держался слух, будто в здешней местности появилась та самая девка Сонька, что отпущена была с молодой графиней из родительского дома, и будто девка эта ужасные страсти рассказывает про судьбу своей госпожи.

Обеспокоенная этими россказнями, Курлятьева просила губернатора произвести обыск в Принкулинской усадьбе и, буде Сонька там найдётся, арестовать её и доставить к госпоже, но ничего из этого не вышло. Соньку у принкулинских обитателей не нашли; сплавили её оттуда в более надёжное место, без сомнения.

Что же касается бегства Катерины с Марьей из монастыря, известие об этом дошло до города с неделю после отъезда Курлятьевой с сыном и в виде предположения, которому не стоило придавать много веры.

Монахиням невыгодно было разглашать о приключившемся в монастыре позорном случае. На расспросы мирян им приказано было отвечать, что барышни Курлятьевы в другую обитель поступили, далеко отсюда, а если и предавались между собою предположениям, одно другого ужаснее, насчёт этого события, то не иначе как втихомолку и с большой опаской, чтоб не накликать на обитель беды от разбойников.

Разбойники же, как будто удовлетворившись последней добычей, перекочевали из здешней местности неизвестно куда.

Стихло здесь; убийств и грабежей, как не бывало. К Рождеству губернатор получил орден за распорядительность, и в Петербурге его ставили в пример другим начальникам губерний, не умевшим так, как он, быстро и ловко прекращать творящиеся у них безобразия.

После Рождества и Егор Севастьянович Гагин вернулся в Чирки и навёз в Вознесенский монастырь столько подарков, что с месяц времени все монашки, начиная от почтенных стариц и кончая молоденькими белицами, только и делали, что превозносили его доброту и щедрость.

Всем сумел угодить — кому шелками шемаханскими да бисером разноцветным для рукоделия, кому цветочными да огородными семенами, кому чаем, сахаром, сластями, никого не забыл.

Игуменье часы с кукушкой поднёс, матери Агнии — книг, тех самых, что ей уж давно хотелось иметь, А, кроме того, и на общие нужды обители сделал вклад, и вдвое больше, чем в прошлом году, объявив при этом, что в пожертвовании участвует и будущий его зять, жених Марины.

Вернулся Егор Севастьянович домой ненадолго, торопился на свадьбу дочери в Москву, куда невеста с матерью уехали с месяц перед тем, по первопутку, как первый снежок выпал.

— Весной вернусь сюда с моей старухой, — говорил Гагин, прощаясь с чирковцами и с монастырскими.

Но и эта весна прошла, и другая, и третья, а Гагины не возвращались. Разбрелись в разные стороны и работники их с работницами. Дом стоял пустой, с заколоченными ставнями и воротами. Сад, так старательно разведённый Егором Севастьяновичем на склоне горы, дичал; дорожки, по которым прогуливалась Марина с женихом, поросли кустарником, а огород сорными травами, и при виде этого запустения чирковцы всё больше и больше убеждались в том, что Егора Севастьяновича с семьёй им уж никогда у себя не видать, навсегда, видно, покинул он родину.

XXI

Старый городок на юге Германии, лепившийся к высоким горам, с обширным замком средневековой архитектуры, окружённый рвом, через который только ещё недавно устроен был постоянный мост вместо подъёмного, с древними церквами и домами с остроконечными крышами и широкими навесами, так далеко выступавшими по обеим сторонам узких улиц, что под ними образовывались крытые проходы, тёмные и днём, — старый городок погружен был в глубокий сон и тишину, нарушавшуюся только время от времени звоном башенных часов, гулко раздававшимся в ночи.

С час времени прошло с тех пор, как ночной сторож проехал в своём живописном костюме по улицам и переулкам, возвещая громким голосом, чтобы огни гасились, и добрые христиане ложились спать.