Анж Гальдемар – Робеспьер. В поисках истины (страница 52)

Ничем ему нельзя было больше угодить, как восхвалением его поэтического дара.

И не этим одним угождали ему у Курлятьевых; его потчевали там его любимыми лакомствами, подавали ему вина, которые он дома кушал, изучили все его вкусы. Даже шоколад для него варили не иначе, как по рецепту пани Казимировой, его домоправительницы. Григорьевну командировали к ней собственно для того, чтобы узнать в точности, каким образом готовит она этот напиток для ясновельможного пана.

Само собой разумеется, что тактику эту Анна Фёдоровна вела не без задней мысли овладеть доверием своего будущего зятя, но он ни на какие уловки не поддавался и, невзирая на любезность и щедрые подарки, которыми осыпал невесту и её родню, оставался также непроницаем, как и в первую минуту их знакомства.

Уж одно это так бесило Анну Фёдоровну, что надо было только дивиться, как выдерживает она так долго роль нежной матери и ласковой, предупредительной тёщи; роль эта так мало подходила к её властному, строптивому нраву, а тут вдруг это известие про дом, на который она смотрела уже почти как на свою собственность, ведь супругой-то его владельца будет её родная дочь. Молодые отсюда уедут и поручат заботу об этом доме, разумеется, ей, мечтала Анна Фёдоровна. Можно будет предложить переехать в него, чтоб вещи не портились от сырости без проветриванья и топки, и, без сомнения, на это с благодарностью бы согласились. Анна Фёдоровна уже видела себя в этом доме с такими прекрасными комнатами, каких ни у кого, даже у губернатора, нет. А сад-то, сад-то, ведь втрое больше сестриного! И вдруг — все эти мечты разлетелись в прах, ничего такого, чем бы Курлятьевы могли пользоваться, не оставит за собой этот противный, старый дьявол взамен юной красавицы, которую он с собой увозит; было от чего приходить в ярость. О, она непременно ему наконец выскажет своё неудовольствие, объяснит ему, что поступать так, как он поступает, и неблаговидно, и непочтительно, и неблагородно наконец, непременно выскажет! Чего ей его бояться? Он в её руках, она припрёт его к стене такими словами: «Или всё про себя откройте, или не видать вам вашей невесты, как своих ушей», — и, разумеется, он испугается и уступит, раз любовь разыгралась в таком старце...

Когда он приехал, она встретила его одна в гостиной (Клавдии велено было сидеть в своей комнате, пока её не позовут) и, сдержанно ответив на его поклон, она заявила, что желает переговорить с ним наедине.

— Весь превращаюсь в слух и внимание, сударыня, — любезно отвечал граф.

— Я наедине хочу с вами говорить, — с досадой повторила Курлятьева, указывая на его обычных спутников, Товия и Октавиуса, как всегда отошедших в укромный уголок, между дверью и окном.

— Но ведь они же ни одного слова ни по-русски, ни по-французски не понимают, — заметил граф, высоко приподнимая свои чёрные, подкрашенные брови и вскидывая на неё такой надменный взгляд, что душа у неё в пятки ушла от страха.

Уж не обиделся ли он, Боже, храни её? А вдруг откажется от Клавдии, и останется она у неё на руках целованной, обручённой невестой! Уж хуже этого ничего не может быть!..

— О чём же, сударыня, угодно вам со мною разговаривать? — спросил он более мягким тоном, усаживаясь на диван и не то с удивлением, не то с досадой посматривая на то место, на котором он привык видеть свою невесту.

— Я хотела спросить про ваш дом, — начала, сбиваясь от смущения, Анна Фёдоровна, — говорят, что он вам не принадлежит.

— Это сущая правда, — с величавым спокойствием вымолвил граф. — А ещё что вам угодно знать? — спросил он с оттенком иронии.

Анна Фёдоровна машинально обернулась к немым свидетелям этого объяснения; они тоже улыбались, и гнев придал ей храбрости.

— Вы, говорят, вывезли из дома всю обстановку, куда же привезёте вы вашу жену после венца, позвольте узнать? Ведь я всё-таки ей мать, — проговорила она придирчиво, — я имею право требовать от вас откровенности... Мы вам оказали безграничное доверие, отдавая вам нашу дочь...

Глаза его сверкнули.

— Доверие взаимное, сударыня, — твёрдо произнёс он.

— Нас здесь все знают, а вас...

— А меня там знают, где вас не знают, — прервал он её надменно. — Однако я не побоялся предложить моё имя вашей прекрасной дочери, — продолжал он всё с той же холодной сдержанностью отчеканивать свои слова, — но если вы сомневаетесь в том, что она со мною будет счастлива, если вы сомневаетесь в чести графа Паланецкого, — продолжал он, возвышая голос, причём последние слова так зазвенели в воздухе, что у неё мороз пробежал по коже, мне ничего больше не остаётся, как возвратить вам ваше слово...

— Я, граф, совсем не то хотела сказать, — пролепетала дрожащими губами Курлятьева, — я только... Мне хотелось знать: куда же привезёте вы вашу жену из церкви, если у вас нет больше дома?

Он улыбнулся своей обычной, любезной улыбкой.

— Я повезу её в Варшаву, — добродушно отвечал он.

— Прямо из церкви? В подвенечном платье и в цветах? — вскричала с ужасом Анна Фёдоровна.

— О нет! В подвенечном наряде графине Паланецкой путешествовать было бы неудобно, она переоденется в дорожное платье, — отвечал он всё с той же затаённой иронией.

И страх, нагнанный на неё, был так велик, что она не осмелилась произнести вопросы, рвущиеся у неё с языка. Так она растерялась, что, когда собеседник её, распустив по лицу слащавую улыбку, спросил, скоро ли он будет иметь счастье видеть свою прелестную невесту, Анна Фёдоровна кроме двух слов: «Сейчас, граф», — ничего не нашлась ему ответить.

XIII

Уж и денёк выдался накануне свадьбы меньшой курлятьевской барышни, нечего сказать!

В людских выли и причитывали над Сонькой, круглолицей и черноглазой хохотушкой, которая должна была сопровождать на чужбину Клавдию Николаевну в качестве камеристки.

Ещё с самого начала, когда только что зашла речь о приданом, граф объявил, что в своих людях супруга его нуждаться не будет, челяди у него достаточно и своей. Найдутся в его дворне и искусные камеристки, и прачки, и гардеробщицы. Но, взглянув на Клавдию и подметив тоскливый ужас, выразившийся в её глазах при перспективе очутиться совсем одной среди чужих, он поспешил сделать уступку.

— Если моя прекрасная невеста непременно желает иметь при себе служанку, к которой она привыкла, я буду почитать себя счастливым и в этом отношении покориться её воле, — объявил он.

Клавдия выбрала Соньку, подругу её детских игр.

И вот теперь эту самую Соньку, которой до последнего дня все завидовали и за то, что нашили ей красивых нарядов, и что в богатеющем доме будет жить, и что новые места и новых людей увидит, теперь, когда наступала минута разлуки и проводов, все над нею сокрушались и пугали её самыми мрачными предположениями. И страна-то там чужая, и люди не русские, не с кем будет словом перемолвиться. Хорошо, если барыня верх возьмёт да отстоит её, чтоб она осталась при ней, а ведь, чего доброго, ей там, как приедут на место, полячку какую-нибудь навяжут в камеристки. Казимировна про какую-то Ксаверку говорила, что и причёсывать не хуже парикмахера умеет, и училась барынь по-модному одевать.

— Так что ж, и я выучусь, — бойко отвечала Сонька.

— Где уж! Да тебя и не допустят...

— Совсем обосурманишься, девка; ведь там, поди, чай, и церквей-то русских нет.

— Ну, как барышня, так и я, — возражала Сонька.

Ничем её нельзя было пронять, хохочет себе да головой мотает, что ей ни говори. Беззаботная девчонка, непутёвая. Не такую бы боярышне надо было выбрать в спутницы. Мало ли хороших, степенных девок у них на дворе! Да вот хоть бы Лизаветина сестра Лукерья или племянница Григорьевны Ольга, а эта ведь без роду, без племени, сирота, взяли на барский двор, как паршивого щенка, потому что в деревне никто её приютить не хотел, как осталась она одна-одинёшенька в избе, после того как тятьку её за хорошие дела в кандалы заковали да в Сибирь угнали. Пяти лет ей ещё тогда не было, а мать раньше умерла. Чего уж от такой ждать, отчаянная.

Пока эти толки шли в людских, барыня Анна Фёдоровна выдерживала пренеприятную сцену с дочерью.

Началось это тотчас после отъезда графа, когда г-жа Курлятьева находилась ещё под впечатлением неудавшегося с ним объяснения.

Уже и раньше Клавдия начинала задумываться, плакала по ночам, рвалась к отцу, к которому её не пускали, просилась в монастырь проститься с сёстрами, дурила, одним словом, по мнению матери, но тут она точно очнулась, поумнела вдруг и с такою смелостью напустилась на мать с упрёками за себя и за сестёр, что Анна Фёдоровна остолбенела от изумления и гнева.

К довершению досады невесту графа Паланецкого нельзя было заставить молчать ни пощёчинами, ни бранью, она завтра должна была превратиться в важную даму, с нею приходилось считаться, объясняться, оправдываться перед нею.

Впрочем, вспышка длилась недолго; оборвав речь свою на полуслове, девушка не выдержала, разрыдалась и убежала в свою комнату. Тут она весь остальной день пролежала на кровати, лицом к стене, не отвечая ни на чьи расспросы и увещания.

Перед такой неожиданной выходкой Анна Фёдоровна так растерялась, что обратилась за советом к Григорьевне, и эта решила, что боярышню следует оставить в покое, скорее одумается.

Так и вышло. За ночь Клавдия одумалась, постигла всю безвыходность своего положения и, по-видимому, примирилась с ним, дала себя убрать к венцу без единой слезинки, без вздоха, точно окаменела, такое у неё было неподвижное лицо.