Анж Гальдемар – Робеспьер. В поисках истины (страница 4)
Он намеревался публично, при восторженных рукоплесканиях народа, установить культ нового божества, существование которого он только что провозгласил, — бога природы, заимствованного им у Жан Жака Руссо в его знаменитых страницах «Савойского викария». Диктаторские стремления Робеспьера находили полное удовлетворение р мысли, что он среди цветов и фимиама произнесёт те громкие, цветистые фразы, которые он теперь сочинял на том самом столе, на котором его великий учитель писал свои вдохновенные произведения. Он уже видел себя первосвященником республики; он уже слышал восторженные рукоплескания толпы. Тайна, скрывавшая его ежедневное существование, придавала ему в глазах толпы сверхъестественные размеры; он казался ей чистым источником, из которого среди девственных снегов вытекал величественный поток революции. А готовившееся торжество должно было окончательно увенчать его лучезарным ореолом, после чего уже никто не смел бы сопротивляться ему.
Вот каков был человек, мирно писавший в скромной сельской обстановке монморансского Эрмитажа.
Окончив первую свою речь (а он должен был произнести их две), Робеспьер перечёл её, исправляя слог, подыскивая грациозные фразы и подбирая эффектные эпитеты. Особенной силой дышало заключение, в котором он грозил своим тайным врагам: «Народ, будем сегодня предаваться под покровительством Верховного Существа чистой, непорочной радости, а завтра мы снова возьмёмся за оружие против тиранов и зла». Но ему ещё более нравилась фраза, в которой он говорил о присутствии Верховного Существа во всех радостях жизни: «Верховное Существо придаёт чарующую прелесть челу красавицы, осеняя её непорочной скромностью, наполняет материнское сердце нежной любовью, наполняет слезами счастья сына, прижимаемого матерью к её пылающему сердцу».
Перечитывая эти слова, он даже улыбнулся, так они показались ему музыкальны. Конечно, сам Руссо с удовольствием подписался бы под ними. Но при этой мысли он неожиданно нахмурил брови. Не были ли они перифразой какого-нибудь выражения из «Савойского викария»? Может быть, он привёл ту же метафору, как Руссо? Тогда его подняли бы на смех.
Робеспьер встал и подошёл к шкафу, в котором хранились все сочинения Руссо. Ключ торчал в замке, и стоило только повернуть его, чтобы достать необходимую книгу и развеять своё сомнение. Но, несмотря на все его усилия, он не мог отпереть шкаф. Он уже хотел сломать дверь шкафа, но это показалось ему святотатством, так как шкаф принадлежал великому учителю.
Он позвал садовника и сказал ему:
— Замок не отпирается, попробуйте.
Садовник также не мог сладить с непослушным ключом.
— Мне необходима одна книга из этого шкафа, — сказал Робеспьер.
— Я сейчас позову слесаря, гражданин, — отвечал садовник, — он живёт по дороге в лес.
Садовник поспешно удалился, и Робеспьер снова принялся за свою работу. Вскоре он услышал за собою шаги и не повернул головы, так как набрасывал на бумаге пришедшие ему в голову счастливые мысли.
— Я привёл слесаря, гражданин, — сказал садовник.
Слесарь перепробовал несколько ключей и наконец отпер шкаф.
— Готово, гражданин, — произнёс садовник.
— Благодарствуйте, — отвечал Робеспьер, не поднимая головы от своей работы.
Неожиданно он услыхал в саду голос, распевавший:
Это пел молодой слесарь, возвращавшийся домой, и громко пел. Робеспьер положил перо. Он где-то слышал эту мелодию, этот голос, но где и когда?
Но голос замер вдали, и Робеспьер забыл изумившее его совпадение. Он взял том сочинений Руссо, в котором находился «Савойский викарий», и стал поспешно его перелистывать. Неожиданно его глаза остановились на следующей фразе:
«Есть ли на свете более слабое и несчастное существо, как ребёнок. Он постоянно нуждается в сострадании, заботах, попечении и покровительстве».
Он перевернул несколько страниц и нашёл, что искал:
«Я вижу Бога во всех его творениях, я чувствую Его присутствие во мне, я вижу Его во всём, меня окружающем».
Робеспьер улыбнулся. Между выражением Руссо и его фразой существовала только аналогия мысли. То, на что только намекнул великий учитель, он подробно развил.
И он снова вернулся к своей работе.
Робеспьер не ошибся, что слышанный им голос и распеваемая этим голосом мелодия ему известны. То и другое ему могло напомнить Клариссу, которая не раз в эпоху их любви пела эту мелодию. Судьбе было угодно свести его в жилище философа, под влиянием которого разыгрался первый и единственный роман его жизни, с сыном Клариссы. Но сердце не подсказало ему, что молодой слесарь, открывший замок в шкафу, был его сыном, который вырос и возмужал вдали от своего отца, который не имел понятия, где он и что с ним.
Выйдя из Эрмитажа, юноша пошёл по тропинке, которая вела в лес. Это был красивый, здоровенный, мощный молодой человек, но его приличные манеры и светское воспитание невольно проглядывали сквозь рабочую одежду. Волосы его были тёмно-каштановые; голубые глаза мягко, нежно освещали загорелое, смуглое лицо, а на тонких губах, едва покрытых усами, играла весёлая улыбка. Он шёл быстро, держа в руках большую палку. Но по временам он останавливался и отирал платком пот, выступавший у него на лбу от нестерпимой жары. Наконец он нетерпеливо скинул сюртук и, повесив его на палку, продолжал свой путь, держа палку с сюртуком на правом плече.
Вскоре он повернул на зелёную поляну, которая расстилалась среди леса, и ускорил шаги, так как вдали показалась какая-то фигура.
— Тереза! — кликнул он.
— Здравствуйте, Оливье, — отвечал чистый, мелодичный голос, и к нему подбежала молодая девушка, протянув руки.
Она была высокого роста, с тонкой талией, розовым цветом лица, и на ней было старое, полинявшее платье.
— Нехороший мальчик, — продолжала она, — мы с тётей так беспокоились о вас. Куда вы пропали?
Юноша ничего не отвечал, а молча поцеловал её в лоб, пока она так же молча брала у него палку с сюртуком.
— Где мама? — спросил он наконец.
— Конечно, здесь, — отвечал другой голос, также женский и столь же радостный, но более нежный.
Голова Клариссы показалась над высокой травой, и через минуту юноша был в объятиях матери. Они уселись на валявшемся на земле срубленном дереве, на берегу весело журчавшего ручейка, через который был перекинут сельский мостик.
— Мой бедный Оливье, — произнесла мать, — как мы беспокоились о тебе. Отчего ты поздно пришёл? Да ещё после того, что не спал дома?
— Разве вы не знали, что я не должен был ночевать дома?
— Знала, но думала, что ты поэтому раньше придёшь сегодня.
— Это всё устроилось неожиданно, — сказал юноша и объяснил, что он всю ночь работал в Сен-При, маленьком селении, отстоявшем на милю от Монморанси, где готовился праздник, а поэтому было необходимо скрепить железными скобами большую эстраду. — Возвращаясь же домой, — продолжал он, — я встретил здешнего садовника, который просил зайти в Эрмитаж и отпереть замок в книжном шкафу для жильца.
— А какой там жилец? — спросила Кларисса, испуганная мыслью, что её сын ходил в дом неизвестного человека.
— Не знаю, но только он сидел за работой и даже не поднял головы, чтобы поблагодарить меня. Нечего сказать, странные манеры у этих республиканцев. По крайней мере прежние аристократы были вежливее.
— Тише, тише, тебя могут подслушать, — промолвила мать со страхом и обняла сына, как бы желая его защитить. — Лучше скажи, что ты слышал нового в своей мастерской.
— В Париже продолжаются всё те же ужасы, и число жертв всё увеличивается.
Пока он продолжал свой печальный рассказ о парижских ужасах, Тереза, сев на траву, старалась разгладить руками его измятый сюртук, а мать с любовью смотрела на его лицо.
От шестнадцатилетней Клариссы теперь ничего не осталось, кроме бархатных голубых глаз и нежной прелести их выражения, которое отражало по-прежнему чистую, непорочную душу. Бледное её лицо было испещрено глубокими морщинами, а белокурые волосы поседели. Хотя она была одета, как поселянка, но опытный наблюдатель мог бы тотчас угадать аристократку по её белым рукам, тонким пальцам и грациозным манерам.
Она была теперь известна под именем Дюран, и то же имя носила её племянница Тереза. Хотя она выдавала эту молодую девушку за дочь своего деверя, но в сущности она была дочерью её брата, студента Наварской коллегии, который был убит год тому назад в рядах шуанов вместе с её мужем, так как Кларисса была замужем и овдовела.
История её была немногосложна, и она могла её изложить в нескольких строчках, хотя, конечно, рука её дрожала на каждом слове. Брошенная своим обольстителем и не получив ответа на свои письма, она вполне разочаровалась в нём, хотя, по несчастью, слишком поздно. Она родила ребёнка в маленьком отдалённом селении Дофинэ, куда её отвёз отец и где она посещала потом своего сына раз в две недели по секрету ото всех. Она же сама продолжала жить с гордым, суровым отцом, который требовал, чтобы она по временам показывалась с ним в обществе. Несмотря на её печальный вид, она сохранила свою очаровательную грацию; в неё влюбился молодой гвардейский офицер де Молюссон, который и просил её руки у Понтиви.
— Ваше предложение делает нам большую честь, но, прежде чем дать вам окончательный ответ, я желал бы, чтобы вы сами переговорили с моей дочерью.