Анж Гальдемар – Робеспьер. В поисках истины (страница 119)

— А я ещё торопилась уехать отсюда! Хотела бежать от него! — проговорила Магдалина, поднимая мокрое от слёз лицо с коленей матери и устремляя на неё сверкающий странным восторгом взгляд. — Какое счастье, что мы ещё не в деревне!

— Можно уехать дальше, за границу, куда хочешь, — заметила Софья Фёдоровна.

Магдалина поднялась и отёрла слёзы.

— За границу?! — вскричала она с негодованием. — Когда он здесь? В остроге? Из-за меня!

— Из-за тебя?! С чего ты это взяла? Он сам виноват в своём несчастье, ты тут, слава Богу, ни при чём...

И она начала передавать ей слышанное от Ефимовны, напирая на то, что, по её мнению, должно было всего больнее оскорбить чувство её дочери и вырвать его с корнем из её сердца, но при первом намёке на княгиню Дульскую речь её прервали на полуслове.

— Всё это я давным-давно знаю, раньше, чем увиделась с ним, — объявила Магдалина.

— От кого? — вырвалось у её матери.

С минуту девушка колебалась, но потребность скорее сбросить с себя бремя мучительной тайны взяла верх над всеми остальными соображениями и она всё рассказала матери с самого начала её увлечения Симионием и монахиней Марьей и до последнего разочарования, заставившего её отвернуться от них навсегда. Одно время она так подпала под влияние сестры Марьи, что если не бежала к ней в обитель, то это благодаря тому, что её новым братьям и сёстрам хотелось заполучить вместе с нею и состояние, завещанное ей приёмным отцом.

Главной преградой к этому они считали Фёдора Курлятьева. Им известно было желание покойного Бахтерина вознаградить племянника за потерю наследства и мечта его отдать ему в супруги приёмную дочь. Им было всё известно, и они начали исподволь влиять на Магдалину, восстанавливать её против Курлятьева, представляя его развратником, закоренелым негодяем и таким же ожесточённым эгоистом, каким была его мать.

Но тут они не достигли цели. Магдалина почувствовала влечение к Фёдору при первом взгляде на него. Старик Андреич, с которым она виделась за несколько дней до того утра, когда молодой человек пришёл к ним, недаром уверял её, что он вылитый отец, такой же добрый, ласковый и простой. Как ни присматривалась к нему Магдалина, не могла она найти в нём тех пороков, о которых её предупреждали, и с каждым днём, с каждым часом становился он любезнее её сердцу. Когда же она убедилась, что и он в неё влюблён, душа её наполнилась таким счастьем, что ей страшно стало. Вот тут-то и насели на неё наставники и наставницы. Ни на минуту не оставляли её в покое, по целым часам простаивали скитницы в глухом переулке или, притаившись где-нибудь в обширном дворе с многочисленными службами, закутками для домашней птицы, свиней и телят, за дровами или за старой баней, чтоб, выбрав минутку поудобнее, незаметно проскользнуть в комнату боярышни. Часто, прогуливаясь с Фёдором по тенистым аллеям сада или сидя с ним рядом на ступеньках облитой лунным светом террасы и радостно млея под его страстным взглядом, Магдалина вздрагивала при мысли о том, что ожидает её, когда он уйдёт и она останется одна.

Всё-то они знали, обо всём догадывались; нельзя было не признать в них сверхъестественной силы, покровительствующей всем их начинаниям.

А сестра Мария обладала, кроме того, даром пророчества. Когда на неё нисходил Дух, все присутствующие падали перед нею ниц, содрогаясь до глубины души от ужасов, которые она в своём просветлении видела и оглашала во всеуслышание с такою уверенностью, что невозможно было не заразиться её убеждением. Что же касается аввы Симиония, он мог вызывать, когда только ему вздумается, души усопших и беседовать с ними, о чём ему было угодно. Значение слов на клочке письма, забрызганном кровью убиенных и найденном близ их трупов, разъяснила Симионию покойная мать Магдалины, явившись ему в ту самую ночь, когда приёмной дочери Бахтериных открылась тайна её рождения...: «Voeux de mon coeur vous conduira... but sacre... expiation supreme...» «Заклинаю нашу дочь Магдалину обрести путь к Духу истины и искупить молитвой и служением правой веры наши грехи», — вот как переводил эти заветные для Магдалины слова авва Симионий. И она ему поверила. Она не могла ему не поверить.

— Да, они необыкновенные люди, сильные духом, но сила их не от Бога... Я это теперь вижу, чувствую и понимаю вполне ясно! Они довели меня до самого края пропасти и низвергли бы в неё, если б ангел хранитель не спас меня от погибели. Как я теперь счастлива и спокойна! — вскричала она с восторгом. — Всей моей жизни не хватит на то, чтоб достойно восхвалить Бога за Его милосердие ко мне. Я знаю, что вы думаете, маменька, — продолжала она, отвечая на тревожное недоумение, выражавшееся на лице Софьи Фёдоровны, — мой милый, тот, которого Господь наметил мне в спутники жизни, в их власти, томится в заточении, опозорен, и все считают его погибшим, но смею ли я сомневаться в том, что Господь укажет мне, как его спасти? Да, это был бы непростительный грех с моей стороны! Нет, нет, не поддавайтесь дьявольскому искушению, дорогая маменька, уповайте на Бога и предайтесь Ему вполне! Цели Его неисповедимы, и Он доведёт нас до блага и душевного спасения. Только бы мне увидеть Фёдора, хотя бы на минуту, чтоб ободрить его, сказать ему, чтоб он спокойно ждал конца испытания... Только бы мне увидеть его, и он будет так же счастлив, как и я.

Софья Фёдоровна молчала. Для чего стала бы она ей противоречить? Пусть хоть несколько дней и даже несколько часов будет счастлива, пусть наберётся сил для новых печалей и разочарований.

А печалей и разочарований она предвидела так много, что ей жутко было заглядывать в будущее.

XI

Заснули они только под утро, или, лучше сказать, заснула одна Магдалина. Мать её даже и на полчаса не могла забыться от осаждавших её злых мыслей. Характер дочери ей хорошо был известен. Душа её жаждет самоотвержения так же страстно, как измученный путник жаждет глотка свежей воды в знойной пустыне, под палящими лучами тропического солнца. Для её пылкого, предприимчивого и отважного ума хлопотать о спасении любимого человека — блаженство, которому равного нет на свете. Она теперь вся предастся этой мечте, а куда заведёт она их, один только Тот может знать, Кому всё известно.

В седьмом часу утра Софья Фёдоровна, принимая всевозможные меры предосторожности, чтоб не разбудить Магдалину, поднялась с широкой кровати, на которой она лежала рядом с нею, перекрестила её бледное лицо со следами слёз на щеках, поправила на ней одеяло и, накинув на себя пудромантель, на цыпочках вышла в уборную, где увидала Ефимовну.

Старушка, сидевшая на стуле у двери, согнувшись и подрёмывая, сорвалась с места при появлении боярыни.

— Что тебе? — спросила Софья Фёдоровна.

— Давно уж вашу милость тут поджидаю-с... Такое дело, что надо бы разбудить, два раза в дверь заглядывала, изволили с закрытыми глазками лежать, жалко было тревожить...

В другое время слова эти привели бы Бахтерину в изумление и тревогу, но после того, что случилось накануне, ей уж ничего не могло казаться страшным.

— Грибков, Карп Михайлыч, пришёл и...

— Грибков? У которого Федя остановился? — спросила Софья Фёдоровна.

— Тот самый-с. Дело у него до вашей милости. Неотложное, говорит. «Беспременно, — говорит, — мне надо вашу барыню повидать». Я не хотела было пускать...

— Как можно не пускать! Всех пускать, только чтоб до барышни не дошло, а мне всё, всё надо говорить, и кто бы ни пришёл, к ней ли, ко мне ли, сейчас же доложить, — перебила её с живостью боярыня.

И она поспешно стала одеваться, чтоб выйти к нежданному посетителю.

Какое счастье, что Магдалиночка спит и не увидит Грибкова! Он, без сомнения, с дурными вестями... Ничего хорошего нельзя ждать.

— Где он? Куда ты его провела? — спросила Софья Фёдоровна, застёгивая на ходу пуговицы широкого белого вышитого капота и направляясь к двери.

— Я его, сударыня, в кабинет провела, — отвечала Ефимовна. И, пригнувшись к госпоже, она прибавила таинственным шёпотом: — С чёрного хода прокрался... чуть свет... На счастье, кроме меня, никого в сенях не было... Я его прямо коридором, в кабинет провела... там уж, думаю, никто не увидит...

— Хорошо, хорошо, — проговорила боярыня, ускоряя шаг и сворачивая в потайной проход, соединявший половину мужа с её спальной и уборной.

Тут всё сохранилось в том же виде, в каком было при покойном хозяине дома. В просторный кабинет с окнами в сад и в прилегающую к нему обширную комнату, служащую библиотекой, она приходила плакать и молиться, а Магдалина читать; из посторонних только Лукьянычу да Ефимовне сюда вход не был запрещён, и вряд ли в другое время позволила бы себе старая няня нарушить господское запрещение и ввести сюда чужого. Проводив барыню до дверей кабинета, она осталась караулить в коридоре, чтоб никто не узнал о свидании Софьи Фёдоровны с подьячим.

Пуще всех она опасалась Лукьяныча. Как он её, старый хрен, вчера ночью допрашивал, когда она вернулась домой! У ворот её дожидался. Где была? Да кого видела? Почему вместе с барышней не вернулась?

Разумеется, Ефимовна ничего ему не сказала. Ей давно известно, что он в раскольники перешёл. Если и говеет у православного попа, то для виду только, значит, заодно он с теми, что в курлятьевском доме молельню себе устроил. Тоже, поди, чай, вместе с прочими на радения туда ходит.