Аня Сокол – На неведомых тропинках. Сквозь чащу (СИ) (страница 61)

— Не торопись.

— С тобой не получится.

Он снова засмеялся.

— Одним глазком и быстро.

Я уже не видела ни ночи, ни неба, ни холма, я снова была на тропе, была в потоке, который несся вперед на такой скорости, что я едва не пропустила его. Этот легкий толчок в бок. Но не пропустила, потому что ждала. Кагда знаешь, что искать все становится намного проще.

Я подхватила этот новый поток и повернула вспять. Он не подчинился, замедлился.

— Не пускает

— А мы и спрашивать не будем, — он склонился и, наконец, прижался губами к шее. Было бы лучше, если при этом Веник не думал о том, как пройти по стежке. Уж лучше бы он желал попробовать меня на вкус.

Мысль была отвратительной, но "отвратительно" это всего лишь слово, а никак ни ощущение.

Я выдохнула, и поток вскипел, и меня дернуло вперед рывком, утренние холмы сменились, ночью… Городом с острыми шпилями, с которых давно осыпалась черепица, на которых свили гнезда птицы, мостовые взломали корни деревьев, а повисшая над ним тишина казалась мертвой. Нет, не казалась, она была такой. И прежде чем, я успела осознать, что происходит, Веник прикусил кожу на шее. Едва-едва, без желания причинить боль. Хотя вру, он хотел причинить боль.

Но получилось иначе. Стежка вскипела белой пеной, окружила со всех сторон, завертелась, и я почувствовала, как струна начинает выводить минорный аккорд, как водоворот чего-то невидимого утягивает меня внутрь… Не меня нас. Ноги потеряли опору

Веник проорал что-то, я не могла ответить, захлебывалась в этих невидимых бурунах энергии, и почти утопая в них. Меня залило ею по макушку и отступило. Так прибрежная волна выбрасывает на берег ракушку и отступает, унося с собой песок и силу.

Падальщик разжал руки, я упала на землю, закашлялась, словно горло и в самом деле заливала вода. И только после этого подняла голову. Веник стоял под скудным светом красноватой луны, и его тело почти дрожало от возбуждения и восторга. То, что не смогла сделать женщина, сделала стежка.

Я посмотрела на полуразрушенные башни. Мы в Дивном. Помоги святые, мы в первом и единственном городе Великих.

Раньше он был другим. Я видела… Не совсем я и не совсем видела, но в мире, где правда и вымысел смешиваются и превращаются в реальность, это не имело значения. Феникс парила над изящными резными башнями. Мы стояли на земле рядом с полуразрушенными строениями, в которых не было ни легкости ни изящества. В которых не было ничего, кроме зарастающих вьюнками дыр…

Поднявшись я посмотрела упавшую и расколовшуюся стену, в форме которой еще угадывалась арка.

— Ты ненормальный, — проговорила я, звук сорвался с губ и затих.

— Не я перенес нас сюда, — ответил Веник, продолжая смотреть вперед, но я еле разобрала его слова.

Звуки падали вниз, исчезали, словно напуганные установившейся тишиной и неспособные поколебать безмолвие.

— Не ты. Но ты подбросил в топку дров, а без них, увы, — я развела руками, — поезд бы не поехал. Стежка старая, и какая-то…

— Мертвая?

Дивный поглотил его вопрос, оставив от слова лишь шепот, но я поняла, почувствовала, что он имел в виду. Ощутила его смятение и жадный восторг. Падальщик стоял и смотрел, стараясь вобрать в себя взглядом лежащие до горизонта руины. Боялся не запомнить.

— Не знаю, — я встала рядом, — скорее застывшая или ожидающая, как забытый на запасных путях состав.

Было неуютно. Нити перехода, оставленные за спиной, еще ощущались, но как-то вяло, кто-то ослабил натяжение, заставив струны бессильно повиснуть. Их перебор был едва слышен, и с каждой минутой становился все тише и тише, будто несуществующий гитарист уходил все дальше и дальше.

— Мы нашли переход, — я дотронулась до руки Веника желая привлечь внимание, — И теперь знаем, где они прошли, знаем, почему тут не шастает любопытная нечисть. Пора повторить их путь и верну…

Падальщик отдернул руку, пнул ногой старую каменную кладку и вдруг, шагнул вперед. Посыпалась земля и сухая пыль, когда гробокопатель взобрался на остов здания и спрыгнул с другой стороны.

— Здорово, — проговорила я, становясь на каменный изгиб, когда-то бывший аркой, и спрыгивая вслед за гробокопателем, — Как я рада, что у нас полное взаимопонимание.

Вход в город больше не охранялся. Дивный был заброшен, оставлен и забыт, как забывается старая колыбель, из которой рано или поздно вырастают все. На улочках города властвовало безмолвие, и даже ветер не гонял листву по каменным россыпям. Я коснулась шершавой стены первого частично уцелевшего здания. На нем не было крыши, а второй этаж казался погрызенным каким-то гигантским зверем, двери и окна отсутствовали, дальняя стена превратилась в кучу обломков, над которой стоял Веник. Его ботинки с громким шорохом прошлись по черепкам.

Слишком громким для места, где рождалась тишина, и терялись голоса

— Мы должны уйти, — быстро проговорила я. — Слухи, что Дивный опасен, появились не на пустом месте.

Падальщик не повернул головы, словно не слышал, а может, так оно и было.

— Веник!

Мужчина сделал еще шаг и вдруг… пропал из виду.

— Святые, — выдохнула я, бросаясь вперед.

Именно тогда в голову в первый раз пришла мысль о том, что он мне не так и нужен, что возможно, было бы самым разумным, просто повернуть назад и попробовать уговорить вялую стежку выпустить меня обратно. Хотя бы попробовать…

Иногда мысли бывают такими утешающими, и ты играешь ими, как игрушкой, уже зная, что никогда не последуешь собственному совету. Я взобралась на груду черепков. Святые, как же мерзко они шуршали. Взобралась и, не удержав равновесия, ухнула вниз.

Когда-то давно здание было пристроено к холму и некоторые комнаты даже вырыты в нем. И если с южной стороны, дом казался огрызком двухэтажного, то с северной он был огрызком трехэтажного. Одна стена рухнула, образовав неаккуратную кучу, сейчас поросшую бледной и чахлой травой, за которую у меня никак не получалось уцепиться. У подножия развалин начиналась прямая как стрела улица Дивного городища.

Я с размаху въехала в не успевшего встать Веника. Ударилась о спину, падальщик издал короткий рык, перекатилась и зашипела от боли, когда острые черепки врезались в колени… Боль была похожа на вспышку, на лампочку, зажегшуюся во тьме. И я поняла, что мне не нравилось в этом месте.

— Ты упал, — прозвучало обвиняющее, гробокопатель повернулся, — И я тоже. Вспомни, когда в последний раз, ты падал не сбитый с ног противником, а не удержав равновесия?

Падальщик поднял руку, свезенная ладонь кровоточила. Он принюхался и лизнул поврежденную кожу. Сейчас находясь рядом, я снова начала чувствовать его эмоции, пусть и как-то смазано, но стоило отвлечься, как его присутствие словно рассеивалось, исчезало из поля моего зрения. Это было и раньше, но здесь и сейчас притупились и остальные чувства. Я не слышала, обоняние снова стало лишь одним из чувств. Я снова стала или становилась…

— Мы люди? — спросила я и сама удивилась, сколько сожаления услышала в голосе.

Человеком я была более тридцати лет, а Великой всего несколько недель. Самое время сказать, что к хорошему быстро привыкаешь, но не уверена, что все, произошедшее можно назвать хорошим.

— Не совсем, — прохрипел Веник, — Но близко. Это место… — он приподнялся.

— Я хочу вернуться.

— Хоти, — он ступил на усыпанную листьями улицу, трава давно пыталась взломать камень мостовой, местами удачно, — Или уходи.

— Ты говоришь так, зная, что я не уйду, — я встала рядом, вглядываясь темноту между двумя постройками, одна из них еще походила на дом, зато вторая напоминала лежащую на боку каменную трубу. Башня? Показалось или я на самом деле уловила какое-то свечение?

— Самое время преподать мне урок, — гробокопатель не торопясь пошел вперед.

— Давай обойдемся без пафосных высказываний. Скажи прямо, чего тебе здесь надо? Мы искали могилу ошера, не забыл?

— И не нашли, — Веник шел дальше, его голос отдалялся, становясь все тише и тише. — Почему ты думаешь, что мы не найдем ее здесь?

— Потому что… — начала я и замолкла.

А собственно почему? Потому что так сказала мертвая девушка, языка которой я не знала? А что если она имела виду именно этот переход, а совсем не Парк-на-костях? Ведь мои выводы, это только мои выводы…

— Что тебе здесь надо? — я повторила вопрос, чувствуя, что начинаю злится.

— Ничего, — ответил падальщик, но мир донес до меня только глухое окончание "его". — Не хочу проснуться однажды в своем доме, в своей постели, вспомнить этот момент, и остро пожалеть, что не отошел от твоей юбки.

— Ты и вправду изменился, — сказала я, делая несколько шагов следом, глаза уловили очередной блик или вспышку света, — Настолько, что иногда мне кажется что ты, это не ты.

— Самое время у феникса еще одни очки попросить, — он вдруг замер и посмотрел направо, я не улавливала ничего ни звуков, ни запахов, снова невольно вспоминая каково это быть человеком, каково это снова бояться. — Или достать то маленькое стеклышко, что прилипло к рукам?

— Ты заметил?

— Все заметили. Достань и посмотри, — он снова пошел вперед, разве что с большей осторожностью.

— Нет.

— Нет? Почему?

Я не стала отвечать. Не захотела, потому что пришлось бы сказать вслух, что мне нравится идти вот так и перебрасываться словами. Нравилось искать ответы. Нравилось там в Парке-на-костях, нравиться и здесь. Не нравилось лишь место. И если Веник — это не Веник, а скажем… даже мысленно я не стала произносить имя, то я не хочу этого знать, не хочу все портить. Пока слова не сказаны, от них можно отмахиваться.