Аня Амасова – Пираты Кошачьего моря. Мумия Мятежника (страница 2)

— Джонни, я понимаю, ты сердит на Тициана, — наконец произнес он, — но нельзя навлекать на других беду!

— Ну хватит! — рассердился Воробушек: чудесное настроение как волной смыло. — Никакой беды я не навлекал. Просто пошутил! Хотел узнать, исправился он или нет? Оказалось, нет. Сто раз — нет. Как был жадюгой, так и остался.

Джонни подкинул на ладони два золотых и попробовал их на зуб.

— Вот видишь: фальшивые! Что я ему, за два фальшивых золотых должен был настоящих сокровищ нагадать?

— А я не про гаданья. Я про легенды и приметы.

Джонни удивлённо поднял бровь:

— Ты ведь монах, мой верный лис! Легенды, приметы — всё это сказки для малышей.

Тот, кто видел Воробушка раньше, сейчас узнал бы его с трудом. Котёнок Джонни подрос, возмужал, а ещё появилось в нём что-то капитанское. Что-то, что заставляло прохожих оборачиваться, а матросов — почтительно замирать. И только монах-лисёнок почему-то смел ему перечить.

— Кое-какие, может, и сказки, а кое-какие очень даже всамделишные, — проворчал лис. — Может, оттого мне и не живётся в монастыре, что я в приметы верю? Может, я потому и скитаюсь по морю, что хочу легенду увидеть?

— Какую такую легенду? — К Джонни вновь вернулось весёлое расположение духа, он с интересом разглядывал лисёнка. — Эй, лис, ты ничего не говорил мне об этом!

— Ну, — лисёнок смущённо топтался, жалея, что проболтался, — есть одна легенда... О прекрасной русалке, полюбившей монаха. Только не смейся! Говорят, он тоже в неё влюбился. Они долго встречались — ничего такого, просто беседовали. И монах поклялся найти для русалки душу. Но у него, похоже, не вышло — это же душа, не что-нибудь, где ты её достанешь?! Русалка покинула монаха, навсегда уплыв в синее море. Там, где она выходит на берег, лежат такие крохотные серо-зелёные камни — это её слезы. Вот. Где-то так...

— А монах? — спросил Воробушек.

— Что?

— С монахом что стало?

— Понятия не имею! — фыркнул лисёнок. — Какое мне дело до парня, который упустил свою любовь!.. Но ты ведь поверил? Да? Смотри-ка! Поверил! А говорил — легенд не бывает! Что это по-твоему? Сказка для малышей? Что, съел?! А ещё я знаю, как добывают ветер...

— Ах ветер! — прищурился Джонни. — А что же я тогда его неделю не вижу? Где он, твой ветер? Семь дней полнейшего штиля! Может, покажешь, как это работает? А мы с Кукабарой посмотрим.

Путаясь в рясе, взволнованный лисёнок неуклюже поднялся на борт и почесал длинный нос.

— Сейчас-сейчас... Для того, чтобы вызвать ветер надо... надо вспомнил! Надо облить паруса водой!

Зачерпнув воды прямо в ведро с краской, монах понёсся к мачтам, но, запутавшись в рясе, растянулся на палубе.

— Ты что, сбрендил? — вскричал мокрый Кукабара. — У меня теперь перья белые! Кто я по-твоему? Аист?

— Ой, извини, я случайно, — прокряхтел, поднимаясь, лис. — Не страшно — новые вырастут...

— Да? — подозрительно хохотнул Кукабара. — А до этого что? Лысым ходить?

Монах стукнул себя по лбу:

— Точно! Чтобы появился ветер, надо обриться наголо! Так, кому тут не нравятся его белые перья?..

Кукабара взлетел на плечо к Джонни Воробушку.

— Спаси меня, капитан! Не стану я ходить, как рождественский индюк!

— Действительно, лис, придумай что-нибудь другое, — примирительно заметил Воробушек. — Иногда я и сам не прочь ощипать Кукабару... Но только когда очень голоден.

Птица обиженно насупилась.

— Хорошо, — согласился монах. — Можно ещё ботинок к мачте привязать.

— Твой ботинок, — на всякий случай уточнил Джонни.

Вскоре на мачте красовалась дырявая обувь лиса.

Воробушек с сомнением потянул носом горячий воздух. Но не почувствовал и слабого дуновения.

— И чего? Ты серьёзно веришь, что ботинки изменят погоду?

— Точно! — монах стукнул себя по лбу ещё раз. — Ветру мало одних ботинок! Надо сделать что-то ещё... Ну конечно!

Осенённый идеей, лисёнок снова помчался к борту. Если бы портовый нищий увидел эту картину, он бы вылил себе на голову ведро холодной воды: чтобы не мерещилось от пекла. Перевесившись через борт, лис-монах с увлечением заправской ведьмы размахивал лохматой шваброй. Утомившись, он отбросил швабру в сторону.

— Ну, что я тебе говорил! — торжествовал Воробушек. — Приметы — это просто выдумки.

— Что ж, — монах развёл лапами, — значит, остаётся последний способ...

— И какой?.. — хмыкнул Джонни. — Утопишь якорь? Выломаешь штурвал?

— Нет. Предание гласит: если ничего не помогает — надо выпороть юнгу.

Монах и Воробушек одновременно уставились на Кукабару.

— Ну уж дудки! — завопил тот и взвился в воздух.

Однако внезапный порыв ветра отбросил Кукабару назад, и он рухнул на палубу.

Золотые паруса будто ожили. Поднялись. Ослепительно вспыхнули. Натянулись, дрожа, готовые хоть сейчас, сию секунду унести судно в открытое море.

— Вот видишь, — ликовал лисёнок, обнимая потрясённого Воробушка. — У меня получился ветер!

Глава третья. ВЕСЕЛЫЕ СКЕЛЕТЫ

Парусный бриг появился у южного берега острова Святой Гиены так внезапно, словно возник из морской пены. Двое: один — в украшенной перьями шляпе, другой — с зонтом из пальмовых листьев, — издалека разглядывали судно.

— Странно, как этот бриг здесь оказался?.. — протянул тот, что в шляпе, сооружая из листа агавы что-то наподобие подзорной трубы. — Не иначе как галсами... За кливер и марсель штурману двенадцать плетей, а капитана — в матросы! Как звать посудину, Громила?

— Ле-ту-чий го-ла-дла-нец — прочёл по слогам обладатель панамы. — Нет, гол-лан-дец.

— Летучий? Что ж — хорошее имя. С этого острова только улететь и можно!

Ни один матрос не сошёл с корабля на Святую Гиену. Но и на борту никого не было видно. Никто не чинил паруса, висящие рваными тряпками. Не драил палубу. Не отдыхал на баке.

— Здесь что-то нечисто, мистел Флинт, — отступая назад, проворчал Громила. — Мне кажется, там пливидения...

Флинт Котес (а это был именно он, легендарный капитан Корноухий, когда-то в порыве гнева разделивший Тициана Великолепного с его хвостом) ухватил пирата за ворот тельняшки.

— Предпочитаешь остаться здесь?

— Да, капитан. Это плохой колабль. Надо ждать длугой.

— Другой? — изумился Корноухий. С тех пор, как команда «Ночного кошмара» подняла бунт и высадила его на остров, мимо не проходил ни один корабль. — Очнись, приятель! Ты где-нибудь видишь пристань?

Пират огляделся, словно только что очутился здесь.

— Не видишь, — ответил себе Флинт Котес. — А почему? ПОТОМУ ЧТО ЕЁ ЗДЕСЬ НЕТ! Корабли не приходят сюда один за другим. И по местному расписанию следующий рейс — лет через триста.

— Ну и пусть, — упрямо твердил Громила. — Колабль с пливиденьями — жуть! Я лучше тут умлу. Тепло и сытно.

— Тоже мне, нашёл Лаберланд*! — фыркнул Корноухий. — Да ты посмотри на нас: едим бананы, кокосы и целыми днями жаримся на солнце! Ещё немного — я превращусь в пирог с фруктовой начинкой. «Пирожки! Пирожки! А вот кому пирожков с кошатиной?..» Всё! Надоело! Хватит! Я иду на корабль — с тобой или без тебя.

[*Лаберланд — рай для моряков, умерших на суше.]

Палуба «Летучего голландца» представляла собой жуткое зрелище. На капитанском мостике, на баке и юте — всюду лежали скелеты. Истрёпанные штормами лохмотья прикрывали иссохшие кости, пустые глазницы смотрели в небо.

Корноухий поднял череп и бережно стряхнул с него пыль:

— Бедный Йорик!..

— Он твой плиятель?

— Вообще-то, нет. Но в юности мне нравился театр.