Анви Рид – Пророчество тьмы (страница 29)
– Это невероятно! – залепетала Юри. – Соно, ты же видишь это? Так красиво!
– Смотри под ноги, – ответил он.
Воин дернул его цепи – и ниджай зашипел. Он явно не привык кому-то подчиняться.
Атернай шел впереди. Его лошадь, вздернув голову, медленно шагала и вела за собой конвой. Ветр
– Почему Рэй стоит на коленях? – Голос Далии дрожал то ли от страха, то ли от холода. Ее тонкая накидка совсем не согревала. – Он же святой. Он не должен преклоняться перед людьми.
– Расскажи своей принцессе сказку, фур. Это у тебя получается лучше всего, – отозвался Атернай.
Эвона задело бы это, если бы не было правдой, которая, кажется, впервые вырвалась изо рта брата. Легенды он любил еще с детства и, прячась в библиотеке от побоев, читал книги по целительству. Олафур запрещал сыну ходить туда: хотел, чтобы каждый синяк, порез и ссадина напоминали о совершенных ошибках и о неповиновении перед истинным сыном и наследником трона. В итоге Эвон научился всему сам и втайне от Олафура делал мази и настойки. Но лучше этого у Эвона получалось рассказывать легенды.
– Рэй был справедливым олхи. Был судьей для неверных и защитой для правых. Мудрый северный воин с закаленным духом, – он почти кричал, пытаясь перебить ветер. – Перед тем как покинуть наш мир, святой Рэй защитил нас, возведя великие горы. Отгородил от беды, что могла неожиданно нагрянуть, и от кары изгнанного олхи, который жаждал мести.
– И почему же он на коленях?
– Потому что совершил ошибку. Предал веру своего народа. Умоляя о прощении Всевидящего, он преклонился в надежде искупить свою вину.
Аха не позволил Далии задать еще один вопрос – дернул цепь, обвивающую ее хрупкие руки. Она упала. Обессиленная и замерзшая, принцесса потянулась к Эвону, и он помог ей подняться.
– Дай ей свой шарф, аха.
– Ты мне не приказать, – ответил воин и дернул Далию вновь.
– Потерпи, Дэл. – Эвон обнял ее за плечи и, не обращая внимания на натянувшуюся цепь, пошел рядом, пытаясь удержать и согреть.
– Будь рядом, прошу тебя, Эвон. Мне страшно.
Эти слова прозвучали так же, как в тот жаркий день на Схиале. Перед ним вновь стояла испуганная принцесса. Ее огромные голубые глаза смотрели прямо на него, моля не уходить.
– Я буду рядом, – успокоил Эвон Далию, обняв ее крепче.
Ночью они достигли Аскара, столицы Рокрэйна, бурно пирующей у Длинного дома. Кажется, город никогда не изменится. Суровые люди больше всего любили согреваться танцами и крепким алкоголем, который словно уже тек по их венам вместо крови. Но сил не было даже улыбнуться. Далия упала в обморок на полпути к Аскару и сейчас сидела, облокотившись на Атерная. Это злило Эвона. Он знал: брат любил отбирать все, что принадлежало ему, и принцесса не будет исключением. Юриэль заболтала одного из воинов, и тот вымолил у Атера посадить ее на коня. Она ехала позади, связанная и с закрытым тряпкой ртом. Соно шел рядом, контролируя ее и аха рядом с ней. Эвон, оглядываясь на них, надеялся, что Соно не наделает глупостей, хотя глубоко внутри мечтал: пусть ниджай перебьет всех, оставив его брата напоследок.
Верхний слой снега заледенел, превратившись в корку, которую сложно было сломать. Она острыми краями ранила и без того уставшие ноги. Тело не слушалось, и, заставляя себя двигаться дальше, Эвон шел рядом с братом, гремя металлической цепью. Стоило им ступить на освещенную тропу, вдоль которой стояли деревянные домики, как все рокрэйнцы оторвались от громких пений и бочек с хонгом[17]. Они встречали старшего сына Олафура и радовались его возвращению.
– Сэн конге! Сэн конге! – кричали они.
Но, завидев пленников, шедших рядом с ним, умолкали. Всматривались в Эвона, боясь произнести его имя. Думали, что обознались, и испуганно переглядывались.
– Что они говорят? – спросил Соно.
– Они молятся олхи в надежде, что это не я. Хотят, чтобы ушел. Знают, что навлеку беду и гнев короля.
– Жалкие пугливые крысы, – процедил сквозь зубы ниджай.
– А это про меня только что сказал вон тот бородач, – пошутил травник.
Соно цокнул, но Эвон не мог иначе: его улыбка – его защита. Только так он справлялся со страхом, что пробуждался внутри.
– Рокрэйнцы винят меня в том, что я ушел и бросил семью.
– Они винят тебя в том, что ты не сделал этого раньше, фур. – Атернай кинул на него полный отвращения взгляд. – Помолись вместе с ними. Отец скоро вернется и, если ты к этому времени опять не сбежишь, убьет тебя.
– Тогда чем быстрее ты нам поможешь, тем лучше. Хватит хвастаться перед народом, веди нас в Мысленный зал, и мы обсудим план. У нас мало времени.
– Говорить я буду только с принцессой. Остальные мне не нужны.
Дернув поводья, Атернай подогнал лошадь, которая ускорила шаг, заставляя пленников бежать за ними.
В Аскарский дом они так и не попали. Атернай кинул их в хлеву с лошадьми, привязав к стойлам. Наверное, это лучшее, на что могли рассчитывать пленники. Конюшни были теплыми и ухоженными, а сено сейчас казалось мягче пуха и взбитой подушки.
– Аха, брайс интен еште![18] – скомандовал Атернай. – На сегодня у меня есть дела поважнее вас. Мои аха придут за вами завтра.
Эвон знал, что у брата нет других дел. Он не пирует вместе с народом, не танцует и не веселится. Никогда. И этот день не будет исключением. Атер ушел обдумывать план и искать выгоду, ради которой может им помочь.
Устроившись в стойле в полумраке, беглецы наконец смогли расслабиться. Сейчас им ничего не угрожало, а значит, можно было отдохнуть после тяжелой дороги.
– Соно, а какой у нас план? – Эвон понял, что за все время они ни разу не говорили об этом.
Ниджай сидел в соседнем пустующем стойле.
– Я сделаю вид, что не слышал этого, травник.
– У вас нет плана? – подала откуда-то издалека голос Юри.
– С тобой все хорошо? – Соно забеспокоился. – Тебе не сделали больно? Ты согрелась? Сильно голодна?
– Все в порядке, Соно. – Юри была на другом конце конюшни, и из-за этого ей приходилось кричать. – Далия рядом со мной. Она все еще не пришла в себя, но дышит ровно. Попробую ее разбудить.
Она замолчала, но через секунду продолжила:
– А нас будут кормить?
– Будут, мышонок! – крикнул ей в ответ Эвон, и она замолчала, кажется занявшись принцессой.
– Так что там с планом, травник?
Эвон чувствовал осуждающий взгляд Соно даже через изгородь.
– Я думал, что мы придумаем его вместе. Твоя рассудительность, моя смекалка. Я умею торговаться, ты умеешь… Настаивать.
Соно лишь тяжело вздохнул:
– Мне нужно время, травник.
– Тогда я пока подумаю один.
Они погрузились в тишину, которую иногда своим фырканьем нарушали лошади. Позже аха принес им еду. Другие воины развязали им руки и, пристально следя, ждали, когда они окончат трапезу. Остатки горячей жареной свинины и хонг в бештете[19] были приятными, но не такими пряными, как в таверне у Илины. Эвон вспомнил вкус из детства, горький и кислый, – он был похож на вкус настойки, которой на Севере поили даже малышей. Аха ушли, забрав тарелки и привязав руки беглецов к балке. Пленники остались в темноте.
Юри сумела разбудить Далию, которая теперь громко кашляла, замерзнув в пути. Ее еще потряхивало, но после крепкого алкоголя принцессе, кажется, полегчало. Крикнув, что согрелась, Далия уснула. Соно долго ерзал на сене, но все-таки уснул. Эвон лежал в темноте и рассматривал свет, который проникал внутрь сквозь треугольные окна под высокой крышей. Сердце не унималось, пронзая ударами не только грудную клетку, но и виски. Он снова тут. Он вернулся в место, которое хотел назвать домом, к людям, которых хотел назвать семьей. Только слова будто замерзали в горле. Сено кололо кожу, но запах высушенной травы успокаивал, и, пытаясь заглушить мысли, Эвон постарался уснуть.
– Сыночек, вот ты где.
Мама. Голос мамы, который Эвон уже успел забыть.
– Скорей, ситэ[20]. Иди ко мне.
Она села рядом с ним, и ее теплые руки коснулись его щек. Мама притянула его к себе, нежно обняв. Эвон уткнулся носом в ее шею и впился руками в вязаный кафтан. От нее пахло домом. Местом, где он был в безопасности. Смесь сладкого аромата кожи, пирогов и сена. Мама часто пропадала на конюшнях, ухаживая за лошадьми, которых так сильно любила, а после заходила к кухаркам, чтобы порадовать детей вкусным хлебом. Как Эвон мог забыть? Ведь все вокруг ему напоминало о ней. Сухоцветы на потолке в его комнате, рыбные пироги из любимой пекарни. Это все она. Она была с ним рядом даже там, на Схиале.
– Мама, – Эвон прижался к ней сильнее. – Я так скучаю!
– Я всегда с тобой, мое ситэ.
Она гладила его по волосам и крепко обнимала в ответ, покачиваясь, будто баюкала ребенка перед сном. Ее кудрявые золотые волосы падали ему на лицо. Непослушные пряди выбивались из тонких косичек, щекоча лоб Эвона. По телу пробегали мурашки. Он боялся, что каждое ее движение станет последним и она вновь исчезнет, уйдет, как тогда. И он останется один.
– Мне не хватает тебя, – голос Эвона дрогнул. – Я… Я так и не успел перед тобой извиниться.
– За что, сынок? Ты ни в чем не виноват. – Мама попыталась посмотреть ему в глаза, но тот сильнее сжал ее, прячась в объятиях.