Но ласкает глаза многозначный зелёный бугор.
Ветер в небе полощет берёзу и шепчет в укор:
«Простодушная белая дева, ликуй невпопад!
Ты забыла, что августы смертны, и ждёт снегопад.
Так зачем ты купаешься в небе и облаке снежном?
Только горе бессмертно, а радость оплатишь листвой.
К ноябрю наготой затрепещешь в предзимье кромешном,
а что было в осеннем пиру – было, но не с тобой».
Так и я с перекатной отвагой лечу по России.
Небеса затмевают пожары гражданской войны.
Но за что б ни тянули к ответу и чем ни грозили —
я не буду двойным!
Тюмень, декабрь 1989 года
Второе посвящение Александру Брунько
Это весело, коротко, ясно
Александр Виленыч Брунько!
Это даже посмертно опасно
для Халупских и для Чесноков.[1]
То отчаянный, то одичалый,
в бормотанье, как в смерть, погружен.
Всей корысти – заварка да чайник.
В небо глянул, взлетел – и пошёл!
И откуда Вийона замашки
при бородке и чуть не пенсне —
вы спросите в степи у ромашки
и на Кировском. На КПП.
Еще раз о брунько
Где ты, Саша-Александр?
Жив ещё немножечко?!
Сколько раз ты воскресал
лезвием из ножичка!
С хороводами светил
песни пел и бражничал:
лихо Бог тебя слепил,
не мудрил, не важничал.
За версту видна фирма
гордеца российского,
нет, не вышибла тюрьма
звёздного и чистого.
Был ты грозный диссидент,
бубен Солженицына,
а теперь ты отсидент —
отвали, милиция!
Перестроим всю страну
справа по два – ротами!
Перекрасим старину
с бабохороводами.
Обнимайся, коммунист,
с дьяконом и батюшкой —
ты теперь морально чист,
приумолкла варежка.
Разбегайся, кто куда,
член с корреспондентами!
Пятый год идёт орда,
в лозунги одетая.
Нам же, милый Александр,
хлебушка да небушка,
древний башенный фасад…
И как пела девушка…
Беззаботен был наш чай
пред бедой грядущею.
Кто продаст – поди узнай,
все под Божьей руцею.
По воде пошли круги —
счастье камнем кануло. 
