Антуан Сент-Экзюпери – Маленький принц и его Роза. Письма, 1930–1944 (страница 35)

Что-то я разболталась, любовь моя, но с кем еще я могу говорить так доверчиво и безудержно? Вы часто дарили меня вниманием, выслушивая меня, а потом открывая мне самой самые красивые мои рассказы, мои пейзажи. Что касается меня, то вот в чем опасность. Я тащу с собой все, что вижу, что чувствую, что вытаскиваю из того, из другого из боязни упустить самое лучшее. И вот у меня целый мир, но голова у меня перегружена. Я отбираю, но у меня нет желания и привычки выбрасывать оставшееся. Мне кажется, что в отброшенном есть формы, есть зерна для другого выбора, более широкого, неведомого. Что из него я смогу получить какой-то новый свет! И вот я теряюсь, очень быстро, слишком быстро, как только начинаю показывать мои сокровища (для меня) другим. Когда я их рассматриваю одна, так гораздо лучше! В тишине я понимаю разные вещи.

Мой орел, сидящий на стуле, возбудил оживленные далеко идущие дискуссии. Об обманутом ожидании – ждали тяжести, приготовились к ней, а оказалось легко. И это ранит! (В противоположность орлу, он казался легким, а оказался тяжелым.) Говорили о «морали цели». Так можно назвать книгу. Так сказал Ружмон.

Я только что прочитала журнал «Ковчег»[330] Жида. Это тот же «Ревю Франсез»[331]. Приятно видеть тех же людей, которые дорожат теми же вещами! Прочитала дневник Жида о Франции, последние речи о Франции и о Жироду. Он написал, что его смерть затуманила небо над Францией! Слишком литературно! Надеюсь, я не слишком болтлива, иначе письмо застрянет по дороге. Цензурные птицы будут его читать, но надеюсь, говорить о литературе не запрещено.

Вообще-то, дорогой, ты знаешь все, что содержится у меня в головке, знаешь, в каких водах я плаваю! Они тебе нравятся, дорогой? Действительно? Наверняка? Куда мы двинемся после войны, дорогой? Мне бы хотелось немного покоя! Я бы не хотела снова встречать тебя на шумных улицах, как в По[332]. У тебя собственная почва. У тебя не было нужды постоянно находиться в дыме и пыли дней. Ты начал в одиночестве. Твой день, твой мир, твой родник в тебе самом. Жизнь коротка. Нужно осесть и написать книгу, чтобы научить людей попроще идти прямо.

Тенже уехали. Я рада, потому что у меня теперь меньше стряпни на кухне, но мне грустно без Виктории, которая со мной купалась. Сейчас я одна с Дени и Блезом. Курт-Вольфы[333] приедут на будущей неделе. Его ты знаешь, Элен его жена, очень симпатичная. Он руководит – издает – новым издательством в Нью-Йорке. Интересный и умный. Он со мной познакомился, потому что хочет издать мою книгу на английском (на французском я подписала договор с Брентано). Но книга еще в пеленках, в колыбельке!

Я хочу рассказать тебе немного о своей книжке, в ней уже пятьсот машинописных страниц. Я их все прочитала Курту Вольфу и одну главу Хичкоку и его жене Пегги. Он тоже захотел. Я читала еще без хорошего французского с грамматикой Бушю и еще одной секретарши. Я выбрала Дени, а не Бретона, чтобы переписать меня по-французски, потому что Андре, несмотря на свой большой поэтический талант, далек от нас, от тебя, который и я тоже. Но дружочек Дени дает мне почувствовать всерьез, что он мне помогает! Может быть, и вправду нужно так мучиться, чтобы творить! Может, он прав! А я хотела роз без шипов! Он пока еще не начал работать, не начал сокращать. Пока все слишком длинно! Если бы я была одна, мне некому было помочь, я бы это сделала и сама. Но у меня такой комплекс неполноценности, что я совершенно уверена (вопреки моему здравому смыслу): если писатель прикоснется к моей книге, она станет замечательной. Но я верю, вопреки огромной разнице между Дени и мной в наших мыслях и чувстве поэзии, что книга станет короче, весомее и соразмернее. Если бы я так не спешила увидеть ее опубликованной, я бы подождала и сделала бы сама все так, как чувствую. Но я слишком переполнена с тех пор, как заговорила об «Оппеде». Ты знаешь, что «Оппед» для меня предлог высказать разные вещи, которые хочется сказать другим, думая, что это что-то новое или полезное. Я очень боюсь мэтра Дени. (Ты знаешь, я спокойно откажусь от публикации своей книги, если мне будут дорого обходиться связанные с ней истории.) Я это много раз повторяла Дени: «Не хотите ею заниматься, бросьте». Когда-нибудь я возьмусь за нее снова. Когда ты вернешься, мы сделаем что-то очень красивое и простое. «Тетради Оппеда – тетради Консуэло». Я немного устала. Я слишком много работаю в своем большом бараке. Если не писать, куда девать свободное время? Горевать о войне? Оплакивать наше с тобой потерянное время, время, которое мы теряем вдалеке друг от друга… Мой Тоннио, я пишу вам уже очень долго. Пойду посплю. Завтра воскресенье, и я продолжу разговор с вами, любовь моя. О Господи! Верни мне сейчас же моего мужа, я не хочу больше зависеть от его забвения, жить тревогами, добротой других мужчин, которые совсем не он. Мне от этого больно – даже получать красивый цветок из других рук. У меня астма, я не сплю, я не ем в часы, положенные для еды, я рассказываю себе грустные истории. Я говорю себе: бедняжка, твое счастье – мечта, расстанься с ней, потому что жизнь вашей бедной Консуэло совсем на нее не похожа!

Консуэло де Сент-Экзюпери

Rockledge Bolton Road

Lake George. NY

168. Консуэло – Антуану

(Почтовая открытка[334])

(Озеро Джордж, 7 июля 1944[335])

Тоннио,

Видите, какое у меня озеро этим летом? У меня есть маленькая серая лодка, но я не решаюсь плавать на ней одна, как в Агее. Только что получила твою первую телеграмму[336] на г-на Левита. Спасибо, что телеграфировал Хичкоку. Он пока еще ничего мне не сообщил, но с вашей телеграммой все пойдет на лад. Посылаю открытку наудачу. Если получите ее, улыбнитесь крестику, это я сейчас там.

Ваша

Почтовая открытка Консуэло – Антуану, Озеро Джордж, 7 июля 1944

169. Консуэло – Антуану[337]

(Озеро Джордж, 10 июля 1944)

Мой Папусь,

Мое дерево, освещенное солнцем, в котором живут золотые пчелы и втайне из твоих мыслей делают мед чистоты. Истину.

Мой дорогой, вы, король всех благ и меня, маленькую пчелку-работницу, которая много трудится, на время отдыха делаете королевой.

Любовь моя, я люблю разговаривать с вами, писать вам на этих листочках, которые прилетят тебе в руки, как бумажные самолетики, которые ты вырезал большими ножницами и бросал мне в окно.

Мой муж, я больше не получаю от вас длинных писем. Короткая страничка пришла мне в конце июня сюда, на озеро Джордж. Я дала телеграмму в тот же день. Это был твой день рождения. Мой Тоннио!

Мой супруг, вы мне очень нужны. Мне необходимо доверчиво засыпать, чувствуя защиту ваших рук. Мне необходимо днем и ночью питаться молоком вашей нежности. Я стосковалась по твоей любви. Я ссыхаюсь от нескончаемого отсутствия или из-за подлинности моей любви, молитв и верности. Вы стали моим благоразумием.

Тоннио, я устала все время молиться. Я сгорбилась. У меня болят коленки. Я состарилась от ожидания. Мне трудно подниматься на ноги. Я хочу распрямиться и счастливой, блаженной, прекрасной, благодаря твоей любви, проходить через времена года по мирной земле рука об руку с тобой.

Ваша

Пиши мне, мой дорогой, пусть короткие письма. Пиши по V-mail тоже. Я готовлюсь к цветению, чтобы вас встретить. Да храни вас Господь, любовь моя!

170. Консуэло – Антуану[338]

(Озеро Джордж, 14 июля 1944)

Милый мой Тоннио,

Мое озеро очень красивое, но не очень доброе. Я упала на правую руку и сломала себе палец, сломала всерьез. Но через две недели он поправится, восстановится[339].

Странно писать вам левой рукой. Это первое письмо в моей жизни, которое я пишу левой рукой. А вы себе ничего не ломайте, моя любовь!

171. Антуан – Консуэло

(Алжир, 26 июля 1944)

Консуэлочка, дорогая,

Леман[340] уезжает в Нью-Йорк, я познакомился с ним в Алжире, где провел сутки. Таким образом, ты получишь несколько слов от меня через три дня. В самом деле несколько, я не ждал оказии.

Консуэло, дорогая, не знаю, буду ли еще в Северной Африке. Вот мой военный адрес, куда время от времени стоит посылать дубликаты писем на случай, если я не смогу прилететь за остальными. Но этот адрес ненадежный, почтовый сектор – это каша!

Почтовый сектор – 99027

Вот, дорогая. Прикладываю к этим строчкам начало письма, написанного в эскадрилье. Дорогая, у меня немало воздушных приключений, все с хорошим концом: стрельба, преследование истребителей, авария в далекой Франции, полуобморок из-за нарушения подачи кислорода… Детка, детка, видишь, сколько нужно избежать ловушек, чтобы нам с тобой увидеться!

Вот мое письмо.

(начало «старого письма», написанного тремя неделями раньше)

«Моя Консуэло, если меня убьют, смерть огорчает меня только из-за вас». Антуан – Консуэло (Альгеро (Сардиния), конец июня 1944)

Этому письму три недели, прикладываю его к короткому. За это время ты уже узнала, что я снова на войне – и всерьез…

Моя Консуэлочка, любовь моя,

Произошло нечто новое, ты не могла понять, что когда я написал в телеграмме «воюю очень далеко…». Я снова вожу «Лайтинги», занимаюсь аэрофотосъемкой очень далеко во Франции. Наконец, пожелали забыть мой возраст, и я единственный летчик в мире, который воюет в 43 года (скоро 44!) (К тому же на самолете, который делает больше восьмисот километров в час, и на этом усовершенствованном самолете – возрастной лимит тридцать лет!)