Антуан Лорен – Французская рапсодия (страница 1)
Антуан Лорен
Французская рапсодия
Рапсодия – в классической музыке сочинение свободной формы и стиля для одного или нескольких инструментов, а также для симфонического оркестра. Близкая к фантазии, рапсодия почти всегда основана на национальных или региональных мотивах и ритмах.
Antoine Laurain
RHAPSODIE FRANÇAISE
© 2016, Editions Flammarion, Paris
© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2019
Письмо
Заместитель директора – невысокий усталый человек с подернутыми сединой усами – пригласил его в свой крохотный кабинет без окон за канареечно-желтой дверью и предложил присесть. При виде рекламного плаката в аккуратной рамке на Алена вновь напал нервный смех, неудержимый и сопровождающийся неприятной мыслью о том, что Бог, если он существует, наделен сомнительным чувством юмора. Плакат изображал группу жизнерадостных почтальонов, мужчин и женщин, победно глядящих в объектив с поднятыми вверх большими пальцами. Поверху шла надпись желтыми буквами: «Все, что вам сулит будущее, доставит почта».
– Вы уверены в своих слоганах? – снова хохотнул Ален.
– Не надо иронизировать, месье, – степенно произнес чиновник.
– Иронизировать? – переспросил Ален и показал письмо: – Опоздание на тридцать три года! У вас есть этому объяснение?
– Оставьте этот тон, прошу вас, – монотонным голосом сказал усач.
Ален молча смотрел на него. Тот секунду-другую выдерживал его взгляд, после чего медленно протянул руку к синей папке, торжественно открыл ее, лизнул палец и принялся неторопливо перелистывать страницы.
– Как, вы сказали, вас зовут? – пробормотал он, не поднимая глаз на Алена.
– Масулье.
– Доктор Ален Масулье, улица Москвы, дом тридцать восемь, Восьмой округ, Париж, – вслух прочитал чиновник. – Вам известно, что мы постоянно модернизируемся?
– Я вижу результаты вашей модернизации, – ответил Ален.
Усач окинул его тяжелым взглядом, без слов говорившим: «Не советую вам лезть в бутылку». Но озвучить угрозу вслух он все же не решился.
– Повторяю: мы модернизируемся. На прошлой неделе мы разобрали деревянные стеллажи, установленные в пятьдесят четвертом году, когда было построено это здание. На полу рабочие обнаружили четыре почтовых отправления, проскользнувшие в щели за полками. Самое раннее из них относится к… – он сверился с документом в папке, – шестьдесят третьему году. Имеется также открытка от семьдесят восьмого года, письмо от восемьдесят третьего – как раз ваше – и еще одно, от две тысячи второго. Мы сделали все от нас зависящее, то есть доставили корреспонденцию получателям – тем из них, кто еще жив и не сменил адрес. Вот так. – И он захлопнул папку.
– И вы даже не извинитесь? – спросил Ален.
Почтовый чиновник молчал.
– Если желаете, – после долгой паузы сказал он, – мы можем направить вам официальное письмо с извинениями. Оно вам необходимо?
Ален посмотрел на него и перевел взгляд на стоявшее на столе чугунное пресс-папье с эмблемой почтовой службы. На краткий миг ему почудилось, что он хватает пресс-папье со стола и наносит усатому коротышке несколько мощных ударов.
– Письмо содержит документ юридической силы? – нехотя выдавил почтовик. – Задержка его доставки позволяет вам подать в суд на почтовое ведомство? Вы не смогли вступить в права наследства? Или получить причитающуюся вам долю?..
– Нет, – оборвал его Ален.
Усач потребовал, чтобы он расписался на какой-то бумажке, которую Ален не стал даже читать. Он вышел из кабинета и задержался возле большого контейнера, в который рабочие складывали массивные дубовые балки и металлические конструкции, переговариваясь на каком-то незнакомом языке, возможно сербохорватском. Проходя мимо аптеки, Ален остановился и посмотрел на свое отражение в зеркальной витрине. Седая голова. Очки без оправы, которые, если верить продавщице из «Оптики», его «молодили». Стареющий докторишка, вот кого он видел в зеркале. Стареющий докторишка, каких в этой стране тысячи. Докторишка, как и его отец.
Отпечатанное на машинке и подписанное зелеными чернилами, письмо пришло с утренней почтой. В левом верхнем углу красовалась эмблема знаменитой звукозаписывающей фирмы: полукруг в виде виниловой пластинки, символизирующей восходящее – или заходящее, кому как нравится, – солнце, а под ним – буквы названия. Бумага по краям пожелтела. Ален трижды перечитал текст письма, а потом рассмотрел конверт. Все правильно: его имя, его фамилия, его адрес. Все было в полном порядке. Все, кроме даты.
12 сентября 1983 года. Та же дата значилась на марке – давно вышедшей из обращения, с изображением Марианны; почтовый штемпель был полустерт, но буквы и цифры отпечатались вполне отчетливо: «Париж, 12/09/83». Ален подавил очередной невеселый смешок и потряс головой. С лица его не сходила недоверчивая улыбка. Тридцать три года. Письмо шло к нему через три столичных округа тридцать три года. Дневную почту – счет за электричество, «Фигаро», «Нувель обсерватер» и три рекламные листовки: от торговца мобильными телефонами, от туристического агентства и от страховой компании – ему принесла консьержка, мадам Да-Сильва. Ален чуть было не выскочил за ней на лестницу, чтобы спросить, откуда взялось письмо. Но она уже наверняка вернулась к себе в каморку. Да и в любом случае, что она могла знать? Почту доставил почтальон, а она просто разнесла ее по квартирам.
Париж, 12 сентября 1983
Уважаемая группа «Голограммы»!
Мы с большим интересом прослушали запись ваших пяти композиций, отправленных нам в начале лета. Очень точная и профессиональная работа. Разумеется, она нуждается в дальнейшей доработке, но уже сейчас можно сказать, что вы нашли свой «звук». Наибольшее внимание привлекает композиция под названием
Просим связаться с нами, чтобы договориться о личной встрече.
Сердечно ваш,
Тон письма был одновременно свойский и уважительный. Алену особенно понравились слова «очень точная и профессиональная работа», хотя ремарка о том, что «работа» нуждается в «доработке», производила впечатление некоторой тяжеловесности. Зато продолжение… Оно не просто сулило перспективу, оно означало признание. Еще бы, подумал Ален, хорошо вас понимаю. Композиция
На кухню зашла заспанная Вероника в голубом шелковом халате. Ален поднял на нее взгляд и протянул ей письмо. Она зевнула и пробежала листок глазами.
– Какая-то ошибка, – сказала она.
– Никакой ошибки, – возразил Ален и показал ей конверт. – Ален Масулье – это я.
– Ничего не понимаю, – пробормотала Вероника и потрясла головой, показывая, что разгадывание головоломок с утра пораньше – не ее конек.
– Дата. Посмотри на дату.
– Восемьдесят третий год, – вслух прочитала она.
– «Голограммы» – это была моя группа. Моя рок-группа. Хотя, строго говоря, мы исполняли не рок, а нью-вэйв, точнее даже коулд-вэйв. Как тут и написано, – сказал он и ткнул пальцем в нужную строчку в письме.
Вероника протерла заспанные глаза.
– Письмо шло ко мне тридцать три года. Через три городских округа.
– Ты уверен? – спросила она и перевернула конверт.
– А у тебя есть другое объяснение?
– Надо узнать на почте, – сказала Вероника и села на стул.
– Само собой. Уж в этом удовольствии я себе не откажу, будь спокойна.
Он встал и включил кофемашину «Неспрессо».
– Сделай и мне чашку, – попросила Вероника и еще раз зевнула.
Ален подумал, что жене надо бы притормозить со снотворными – сил не было смотреть на нее по утрам, взъерошенную, как землеройка, не говоря уже о том, что в ближайшие два часа нечего и думать попасть в ванную, которую она оккупирует, чтобы привести себя в порядок. В общем и целом Веронике требовалось не меньше трех часов, чтобы обрести подобие человеческого облика. После того как дети покинули дом, Ален и Вероника снова, как в первые годы брака, жили вдвоем. Но с тех пор минуло двадцать пять лет, и вещи, когда-то казавшиеся милыми, теперь немного тяготили, например взаимное молчание за ужином. Чтобы заполнить его, Вероника рассказывала о своих клиентах и последних дизайнерских находках, а Ален вспоминал пациентов или коллег; затем они принимались обсуждать планы на отпуск, редко соглашаясь в выборе направления.