Антония Байетт – Обладать (страница 88)
– Я ещё толком сама не знаю. Я пытаюсь провести аналогию между Мелюзиной и Медузой. У Фрейда высказана мысль, что голова Медузы – воплощение страха перед кастрацией, то есть воплощение женской сексуальности, которой не желают, а боятся.
– Слушай, чего расскажу! – сказала Леонора. – Получила я тут одно письмо из Германии, насчёт постановки «Фауста» Гёте. Представляешь, по сцене ползают отрезанные головы Гидры и произносят разные рассуждения. Я в последнее время заинтересовалась Гёте, ведь у него чего только нету –
И Леонора разговорилась без удержу. Разговор её был презанятный. Мод с облегчением отметила, что от Бретани Леонора перешла к Гёте, от Гёте – к сексуальности в целом, от целого – к частностям, а именно к особенностям повадок двух своих мужей; на эту тему Леонора склонна была вещать со всею истовостью, чаще всего в тонах язвительного осуждения и гораздо реже в тонах похвалы. И вроде бы уже нет ничего, думала Мод, чего она, Мод, не знала бы о слабостях и причудах, о тайных вожделениях и неосмотрительных проступках, о запахах и забавных звуковых сигналах, а также об извержениях словесных и иных – «первого задохлика» и «телесника-кудесника». Так думала Мод, но всякий раз оказывалась не права. Леонора, настолько же ненасытная в словесных проявлениях, как Клеопатра в любовных, сама себя растравляла и сама же удовлетворяла свою страсть, создавая, в жанре ораторства на темы постели, нескончаемую изустную летопись своей былой замужней жизни…
– А ты? – спросила вдруг Леонора. – Что происходит у тебя на любовном фронте? Ты сегодня какая-то неоткровенная.
– Прости. – Мод пожала плечами.
– Ладно, замяли. Продолжаю. Но я верно подметила, ты держишь свою сексуальную сферу за семью печатями. Я понимаю, этот гад Фергус Вулфф здорово тебя подкосил, но нельзя же уходить в полное подполье! Это выглядит как предательство. Тебе нужно раскрепоститься. Испробовать другие восхитительные возможности…
– Ты имеешь в виду женщин. Спасибо. Я сейчас пробую хранить целомудрие. Знаешь, мне нравится. Единственная беда, что отыщутся какие-нибудь слишком рьяные приверженцы и начнут всех силой обращать в эту веру. Ты, кстати, не пробовала, выражаясь по-старинному, жить в чистоте?
– Пробовала, целый месяц. Прошлой осенью. Сначала было очень приятно. Я буквально влюбилась сама в себя. Но потом подумала: любить себя – это нездорово. Лучше с кем-нибудь собой поделиться. Тут я и встретила Мэри-Лу. По-моему, доставлять радость и удовольствие другим – гораздо увлекательнее. Понимаешь, Мод, это свидетельствует о душевной щедрости, благородстве человека…
– Ну вот, ты тоже насильно хочешь обратить меня в свою веру. Пожалуйста, не надо, Леонора! Я счастлива и так.
– Что ж, хозяин – барин, – проговорила Леонора невозмутимо. И тут же прибавила: – Между прочим, перед вылетом из Штатов я тебе звонила. Никто не знал, где ты. На кафедре сказали, что ты уехала куда-то на машине. С мужчиной!
– Кто сказал? Кто?
– Ну зачем же я буду выдавать? Надеюсь, ты хорошо провела время?
Мод, превратившись в точное подобие своей тёзки из поэмы лорда Альфреда Теннисона, про которую автор говорит: «Великолепно холодна, безжизненная безупречность», процедила ледяным тоном:
– Да, спасибо, – и, поджав губы, ещё более бледная, чем обычно, уставилась в пространство.
– Намёк понят, – сказала Леонора. – На эту территорию – ни шагу. Но я рада, что у тебя кто-то завёлся.
– Никто у меня не завёлся.
– Ладно, как тебе будет угодно.
Леонора долго плескалась в ванной Мод и оставила за собой лужицы воды на полу, раскрытые флаконы и несколько пряных запахов каких-то неведомых снадобий. Мод закрутила крышечки, подтёрла тряпкой лужицы и только потом приняла душ, задёрнув занавеску, от которой повеяло чужими сильными французскими духами – не то «Опиум», не то «Пуазон»?.. Когда же наконец она забралась в прохладную постель, послышалось шарканье босых ног, и в дверях появилась Леонора, обнажённая, если, конечно, не считать малозначительного и к тому же неподпоясанного халата алого шёлка.
– Поцелуй в щёчку на ночь, – потребовала Леонора.
– Извини, я не могу.
– Можешь. Это же так легко…
Мод не успела опомниться, как очутилась в щедрых объятиях Леоноры. Пытаясь освободить свой притиснутый нос, она вслепую водила ладонями, но натыкалась то на величественный живот подруги, то на её тяжёлые груди.
– Что такое, Мод? Что с тобой?
– Я же сказала тебе, я сейчас вообще ни с кем и никак. Мне хорошо одной. Я же тебе сказала!
– Я могла бы снять с тебя напряжение.
– Но ты же видишь, результат получается совершенно обратный! Иди к себе, Леонора. Ну пожалуйста!
Леонора издала странные звуки, больше всего напоминавшие смущённое ворчание большой собаки или даже медведицы, и в конце концов откатилась от Мод.
– Ладно, доживём до завтра… – произнесла она усмешливо. – Сладких тебе снов, Принцесса.
Некое отчаяние охватило Мод. На её диване, в её гостиной грудой лежала Леонора, преграждая путь к полкам с книгами. Мод отметила, что суставы заныли от чувства воображаемой скованности, заставляя вспомнить о последних ужасных днях с Фергусом Вулффом. Мод захотелось услышать свой собственный голос, вернее, услышать, как её собственный голос говорит что-нибудь ясное, рассудительное. Но ведь необходим собеседник. Мод попыталась представить, с кем ей хотелось перемолвиться словом, и на ум ей пришел только Роланд Митчелл, второй приверженец белых односпальных кроватей. Она даже не посмотрела на часы: сейчас, конечно, поздно, но учёные в такой час обычно ещё не спят. Она наберет номер, пускай на том конце раздастся несколько звонков, а потом, если сразу никто не подойдет, она быстро нажмет на рычажок. Коли ему недосуг, пусть так никогда и не узнает, кто именно его побеспокоил среди ночи. Она сняла трубку с прикроватного телефона и набрала лондонский номер. Что ему сказать? Сообщить про Сабину де Керкоз? Нет, что-нибудь ещё. Рассказать про появление Леоноры!
Один длинный гудок, второй, третий, четвертый. О! Трубку взяли. Кто-то внимательно вслушивается там, на другом конце провода, но пока молчит.
– Роланд?
– Он спит. Вы представляете,
– Извините, пожалуйста. Я звоню из-за границы.
– Кто говорит? Мод Бейли?
Мод молчала.
– Так, значит, я угадала. Слушайте, Мод Бейли, оставили б вы нас в покое…
Мод слушала сердитый голос, не решаясь бросить трубку. Подняв глаза, она увидела в дверях Леонору, чёрные блестящие завитки волос, красный шёлк халата.
– Я пришла попросить прощения и узнать, нет ли у тебя чего-нибудь от головы.
Мод положила трубку на рычаг.
– Извини, что я прервала разговор, – сказала Леонора.
– Прерывать было нечего.
На следующий день Мод позвонила Аспидсу, что явилось тактической ошибкой:
– Профессор Аспидс?
– Да, слушаю.
– Это Мод Бейли из Линкольнского информационного центра факультета женской культуры.
– Да-да.
– Я пытаюсь отыскать Роланда Митчелла, у меня к нему срочное дело.
– Не совсем понимаю, почему вы обращаетесь именно ко мне, доктор Бейли. Он у нас весьма редко показывается.
– Я думала, он…
– Я говорю, он к нам теперь почти не наведывается. Вроде бы он болеет, с тех пор как вернулся. По крайней мере, так я предполагаю. Поговорить с ним лично мне как-то не довелось.
– Что ж, простите, пожалуйста.
– Не совсем понимаю, почему вы просите прощения. Разве что вы каким-то образом причастны к его недомоганию?
– Не могли бы вы, если его увидите, передать ему, что я звонила.
– Хорошо, если увижу, передам. Может, передать ещё что-нибудь?
– Попросите, чтобы он мне позвонил.
– По какому вопросу, доктор Бейли?
– Скажите ему, что приехала профессор Стерн, из Таллахасси.
– Ладно, если не забуду – если вообще его встречу, – передам.
– Спасибо.
Мод и Леонора, едва выйдя из магазина в Линкольне, чуть не были сбиты большим легковым автомобилем, движущимся по узкой улице задним ходом, с огромной скоростью и без всяких сигналов. В руках у них были детские обтянутые бархатом лошадки (точнее, лошадиные головы) на палочках; у лошадок дивные шёлковые гривы и вышитые глаза, имевшие норовистое, лукавое выражение. Леонора закупила эти игрушки для своих многочисленных крестников, уж очень, мол, они английские и волшебные. Водитель неистово катящейся машины, увидев двух женщин через дымчато-синее стекло, подумал, что они – в своих развевающихся юбках, с пестрыми уборами на головах и тотемическими лошадками в руках – до странности похожи на жриц какого-то неведомого культа. Он сделал скупой, презрительный жест, указывая большим пальцем на дождевую канавку, куда им, по его мнению, следовало отступить. Леонора, в ярости потрясая заливающейся бубенчиками лошадкой, ответила ему по всей форме, обозвав придурком, засранцем и психом. Оскорбленный резкими словами Леоноры, он завершил свой маневр ещё в более резкой манере, заставив похолодеть бабушку, толкавшую коляску с внуком, двух велосипедистов, мальчишку-посыльного и водителя ехавшей следом «кортины», которому ничего не оставалось, как стремительно сдавать и сдавать назад, до самого перекрестка. Леонора, выхватив карандаш, записала номер бешеного «мерседеса»: АНК 666. Ни Мод, ни Леонора до этого никогда не встречались с Мортимером Собрайлом. Они вращались в совершенно разных сферах – выступали на разных научных конференциях, работали в разных библиотеках. И Мод не почувствовала ни тени беспокойства или угрозы их с Роландом общему делу; а «мерседес» между тем заскользил прочь по старинным узким улочкам, для которых он явно не предназначался.