Антония Байетт – Обладать (страница 135)

– А леди Бейли прониклась расположением к Роланду… он ведь спас ей жизнь, а вам сейчас не сказал из скромности… и она потом написала ему письмо, пусть, мол, приезжает ещё раз, поизучает письма и даст ей совет, что с ними делать дальше… и мы поехали туда вдвоём в Рождество…

– Прочитали переписку, сделали заметки…

– Тогда Роланд и предположил, что Ла Мотт могла быть вместе с Падубом в Йоркшире в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, когда он ездил изучать морскую фауну…

– Мы отправились в Йоркшир и обнаружили… много текстовых подтверждений того, что оба поэта там были… йоркширские словечки и йоркширские пейзажи в «Мелюзине»… ещё есть одна очень важная строка, которая повторяется и у Падуба, и у Ла Мотт. В общем, мы практически уверены, что Кристабель была в Йоркшире с Падубом…

– Время перед самоубийством Бланш Перстчетт – как раз после гипотетической поездки в Йоркшир – во всех биографиях Ла Мотт отмечено пробелом. Известно, что она дома отсутствовала, но где именно была – неизвестно. И вот мы случайно прознали, что она гостила у родственников в Бретани…

– Как же, случайно… – обиженно проворчала Леонора.

– Прости меня, Леонора. Я готова повиниться во всеуслышанье. Я действительно воспользовалась письмом, которое тебе прислала Ариана Ле Минье. Но иначе поступить я не могла: это была чужая тайна – Падуба… и Роланда. Во всяком случае, так мне тогда казалось… Ариана дала нам фотокопию дневника Сабины де Керкоз, и мы прочли, что в Бретани у Кристабель родился ребёнок… дальше следы этого ребёнка теряются…

– А потом появились вы и профессор Собрайл, и мы бежали обратно домой, – кратко закончил Роланд.

– И тут как по волшебству возник Эван с завещанием, – прибавила Мод и замолчала.

– Видите ли, я хорошо знаком с юристом сэра Джорджа. У меня с ним общая лошадь, – счёл нужным пояснить Эван, чем немало озадачил Беатрису.

– Теперь нам известно, что поэма «Духами вожденны» направлена против дружбы Ла Мотт со спиритками, и в особенности с Геллой Лийс, – важно объявил Аспидс. – И что Ла Мотт присутствовала на том злополучном сеансе, который Падуб бесцеремонно нарушил. Я бы даже высказал весьма дерзкую догадку: Падуб пришёл в неистовство оттого, что ему показалось, будто Кристабель пытается разговаривать со своим мёртвым ребёнком, то есть с его мёртвым ребёнком.

– А мне ещё кое-что известно, – сказала Леонора, – благодаря одной моей приятельнице, тоже идейной феминистке. Она работает на факсе в Стэнтовском собрании, и вот что она мне сообщила. Собрайл недавно запросил по факсу копию письма Ла Мотт к его прапрабабке Присцилле Пенн Собрайл. Той самой, которая была вся из себя спиритка, социалистка, феминистка и к тому же исследовательница животного магнетизма. Так вот, в этом письме Кристабель всё кается в какой-то вине.

– В связи с чем у нас возникают два… нет, три основных вопроса, – сказал Аспидс. – Первый: что стало с ребёнком, выжил он или нет? Второй: что, собственно, надеется найти Собрайл, на чём основывается его надежда, на каких фактах? И третий вопрос, последний: что стало с теми оригиналами черновиков, из-за которых и заварилась эта каша?

Все снова посмотрели на Роланда. Он вытащил из кармана бумажник и из самого надёжного места в бумажнике извлёк и бережно развернул листки.

– Да, я их взял, – вздохнул Роланд. – Сам не знаю почему. Конечно, я не собирался их присваивать навсегда. Вообще не понимаю, что в меня тогда вселилось, какая-то непонятная сила мной руководила. Так легко было их взять, так велик был соблазн… мне показалось, это моя находка и больше ничья… ведь никто к ним до меня не притрагивался с того самого дня, как он положил их в Вико, то ли вместо закладки, то ли просто забыл. Обязательно нужно их вернуть обратно. Чьи они, кстати, кому принадлежат?

Ответил Эван:

– Если том Вико был в своё время передан в библиотеку по договору дарения или по завещанию, то письма, вероятно, принадлежат библиотеке. А права на их издание – лорду Падубу.

– Если вы доверите их мне, они вернутся на место и никто не станет задавать лишних вопросов, во всяком случае вам, – обещал Аспидс.

Роланд встал с кресла, пересёк комнату и вручил Аспидсу заветные листки. Тот принял их и, как ни старался сохранить спокойствие, не мог удержаться, чтобы не разгладить бумагу любовно, с невольным выражением собственника на лице, и тут же не залетать глазами по строчкам, легко разбирая знакомый почерк.

– Вы, надо заметить, проявили немало изобретательности в этом деле, – сказал он Роланду сухо, но с оттенком похвалы в голосе.

– Одно потянуло за собой другое.

– Да уж.

– Ну ладно, всё хорошо, что хорошо кончается, – сказал Эван. – Немножко напоминает развязку шекспировской комедии. Как зовут парня, что появляется на качелях в последней сцене «Как вам это понравится»?

– Гименей, – ответил Аспидс с едва заметной улыбкой.

– Или напоминает сцену в конце детективного романа, когда окончательно становится ясно, кто какую роль играл. Что до меня, то я всегда мечтал быть Альбертом Кэмпионом.[193] Мы пока ещё не разобрались с нашим злодеем. Давайте послушаем отчёт доктора Пуховер.

– Значит так, – сказала Беатриса. – Они пришли ко мне в кабинет и стали смотреть конец дневника Эллен Падуб, то есть не самый конец, а описание кончины Падуба. Там упоминается похожий на ларец ящичек. Этот ящичек всегда очень интересовал профессора Собрайла. Вы понимаете, о каком ящичке речь. О том самом, какой был в целости и сохранности во время захоронения Эллен, вы, наверное, помните. Я отлучилась на время, пошла в туалетную комнату… кстати, это был день, когда, кроме меня, никого на работе не было, ни вас, профессор Аспидс, ни Паолы… Путь, как вы знаете, неблизкий, до самых раздевалок и обратно… и вот прихожу я назад, а они меня не ждали и не слышали шагов, зато я услышала их разговор. Собрайл говорит – я, конечно, не ручаюсь дословно, но у меня хорошая память на слова, и мне от волнения прямо так в душу и врезалось, – говорит так: «Несколько лет придётся держать это дело в секрете, только два человека будут знать тайну – вы да я, – а потом, как наследство отойдёт к вам, пусть всё это возникнет из небытия. Можно изобразить, будто случайно нашли, будто вы перебирали старые вещи, ну и наткнулись. И я бы всё приобрёл у вас совершенно по-честному». А Гильдебранд Падуб ему в ответ: «Я имею полное моральное право взять то, что лежит в ящичке. Хоть средь бела дня. И плевать на викария». Собрайл сказал: «Конечно имеете. Но этот викарий, Дракс, обязательно стал бы чинить препоны, не человек, а заноза. И ваши глупые английские законы тоже не подарок. Вести раскопки в местах захоронений запрещено, требуется особое разрешение епископа. А даст ли его епископ-то? Нет, мы не можем рисковать, пускать на самотёк». Гильдебранд не уймётся, повторяет: «Это моя законная собственность». Тогда профессор Собрайл ему заметил, что это собственность не только Гильдебранда, но и всего цивилизованного человечества. А сам он, Собрайл, готов стать «секретным опекуном» этой собственности. Гильдебранд начал хихикать, мол, уж очень всё это напоминает проделки, какие устраивают в Хеллоуин. Но профессор Собрайл сказал ему этак сурово, что это не проделка, что нужно подготовиться лучшим профессиональным образом и желательно провести операцию как можно скорее, так как он, Собрайл, должен отбыть к себе в Нью-Мексико… Я слушаю и думаю, может, мне покашлять, как-то обнаружить моё присутствие – вдруг они меня заметят за полками. Я этак тихонько отступила назад, а потом изобразила шумно, словно только вхожу.

– Думаю, он способен на ограбление могилы, – проронил Аспидс.

– Ещё как способен! – подтвердила Леонора. – У нас в Штатах про него ходят разные нехорошие слухи. Будто бы исчезали из маленьких краеведческих музеев антикварные вещи, редкости из редкостей: отданная в заклад галстучная булавка Эдгара Аллана По, записка Мелвилла к Готорну… Моя подруга почти уговорила потомка приятельницы Маргарет Фуллер продать письмо, где Маргарет рассказывает про свою встречу с английскими писателями во Флоренции, как раз накануне рокового отплытия на родину, в Америку, – не письмо, а кладезь для феминисток, – но тут появился Собрайл и готов был заплатить любую цену, да, так и сказал, плачу, сколько пожелаете. Ему, однако ж, отказали. На другой день стали искать оригинальчик, а его как корова языком слизнула. Так след потом и не отыскался. Насчёт Собрайла есть мнение, что он вроде тех мифических миллионеров, что заказывают ворам кражу знаменитых полотен – желают иметь «Мону Лизу» или «Едоков картофеля», и не копию какую-нибудь, а то самое, единственное на свете полотно.

– Он чувствует себя в своём праве, потому что любит эти вещи до страсти, – проницательно заметил Роланд.

– Эк вы мягко изволили выразиться, – процедил Аспидс, поглаживая краешек оригинала письма Падуба. – Значит, мы можем предположить, что у него в Стэнтовском собрании есть тайный музей в музее, личный его музей, этакий заветный шкапчик, к которому людям путь заказан, а сам он открывает его в глухую полночь и впивает в себя сокровища…

– Вот-вот, примерно такие слухи, – сказала Леонора. – А слухи, они на то и есть, чтобы носиться в воздухе и цвести пышным цветом. Но в данном случае молва, кажется, имеет под собой основание. История с письмом Фуллер, например, совершенно правдивая.