Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 70)
– Должна заметить, инсталляция в вестибюле просто превосходна. Глядя на нее, хочется петь, для больницы это чувство небывалое. Летиция говорила, что все идеи здесь исходят от вас.
– Летиция мне давала прекрасные советы, где прикупить всякие хорошие вещи. Я покупаю авторские отпечатки современных художников. Первое мое приобретение – трафаретный оттиск Берта Ирвина под названием «Магдалина». Для нашего второго больничного этажа мы купили еще один, точно такой же. Стремительные яркие формы на сером фоне. Мне, как бывшему католику, стало интересно, почему такое название – «Магдалина». Оказалось, Ирвин называет свои работы достаточно произвольно, например в честь улиц, окружающих мастерскую. Проезд Магдалины, вот что имелось в виду. Мне это по душе: серый асфальт, стремительные цвета…
– Так вы собираете, у вас коллекция?
– Ну, это громко сказано. Покупаю отпечатки. Не могли бы вы мне рассказать о Йозефе Бойсе?..
Этот переход показался Марте немного странным, она удивленно подняла свои густые брови и открыла рот, готовясь что-то сказать, но тут вошли прочие члены комитета. Больничный соцработник, руководительница сестринского подразделения, больничный казначей, представитель Колледжа искусств, младший юрист гильдии торговцев пряностями. Представитель колледжа был художник-акционист, чье присутствие на заседаниях и участие в работе комитета были непредсказуемы. Когда он брал слово, что случалось нечасто, то говорил так, словно распускал вязаную вещь: бесконечно тянул мысль за кончик, образовывалась жеваная зависимая фраза, ворошок из слов, за ней другая, третья, четвертая… в конце же не оказывалось ничего – лакуна, зияние, заикание. Летиция Хольм недолюбливала и презирала акциониста. Она говорила, что речь его напоминает его творчество, а творчество это состояло в том, чтобы безнадежно свешиваться на канате с разных сооружений – уличных фонарных столбов, железнодорожных мостов, мостов через реки – закутанным в мешки и перевязанным веревками всевозможной толщины, со множеством узлов, на манер Гарри Гудини. Дамиан не знал, какого мнения об акционисте Марта Шарпин, можно будет как-нибудь потом спросить.
Заседание пошло своим чередом. Дамиан сообщил о приобретении полотна Терезы Олтон, о передаче неизвестным дарителем авторских отпечатков Тома Филлипса. Руководительница сестринского подразделения доложила об украшении больницы студентами-добровольцами из Колледжа искусств. Между прочим, кое-кто из этих студентов попытался пронести в инкубаторное отделение предметы, не отвечающие санитарным требованиям. А кое-кто начал работу в хирургическом отделении, потом ушел и не вернулся, оставив после себя ветви омелы, апельсины и дольки чеснока, пришлось убирать. Дамиан Беккет сказал, что в гинекологическом корпусе работа по украшению прошла очень успешно, весьма творческие и необычные композиции; вероятно, следует как-то поблагодарить за это мисс Уимпл. Вы знакомы с мисс Уимпл? – отнесся он к акционисту, Джо Блаунту. Лично нет, ответил тот, а кто она такая?..
В конце, как всегда, затронули нерешенный больной вопрос (переходивший из заседания в заседание) – судьбу коллекции Илая Петтифера. Условие этого завещания – и прочих щедрых даров сэра Петтифера – гласило, что коллекция должна заботливо сохраняться и выставляться на обозрение публики. И что же, коллекция продолжает лежать нераспакованная в ящиках, частично пылиться в старых стеклянных шкафах, говорил казначей, между шкафами даже не протиснешься. Вот задачка так задачка. Помните, однажды мы пригласили каталогизатора, профессиональную сотрудницу? Она проработала в подвале полгода… по ее словам, пыль и темнота плохо подействовали на ее психику. После ее ухода оказалось, что она успела составить научную опись одного-единственного ящика, причем по системе, которую другие люди вообще не могут взять в толк. К тому же у нее развилось загадочное вирусное заболевание, она пригрозила подать на больницу в суд: мол, зачем в этих ящиках живут вирусы?
Марта осведомилась: а есть ли вообще на экспонатах какие-то опознавательные надписи? Да, ответил казначей, на большинстве вещей – такие маленькие бирочки-таблички, написанные от руки. Но знать бы хоть, с чего начать, прибавил он мрачно. Марта заявила, что желает осмотреть коллекцию. О, промолвил казначей, Летиция никогда б не вызвалась спуститься в подвалы, Летиция дама щепетильная. Марта сказала: что за вздор, очень даже интересно посмотреть, что же там такое. Дамиан вызвался быть провожатым.
И вот в полязгивающей стальной клетке Дамиан Беккет и Марта Шарпин спустились в больничную утробу. Дверь в помещения, где хранилась коллекция, имела кодовый замок, Дамиан проворно вбил шифр, дверь распахнулась. Масштаб коллекции потряс Марту. Заполнены были несколько помещений, включая главное, от которого отходили прочие комнаты. В главное просачивалась толика дневного света, но как-то исподтишка, в забранное толстым стеклом оконце, чья верхняя часть глядела поверх мостовой – мимо шастали подошвы прохожих. Внутри комнат – своего рода подкомнаты, выгороженные огромными фанерными ящиками и коробками твердого картона. Вдоль стен в застекленных шкафах – всякого рода медицинские инструменты и орудия, диковины, полка за полкой. Марта направилась вдоль шкафов, заглядывая с любопытством внутрь, Дамиан выступал следом. Несколько шкафов занято шприцами: карпульные шприцы, ларингальные шприцы, шприцы для варикозных вен, геморройные, лакримальные, шприцы из слоновой кости и черного дерева, латуни и стали – для отсасывания различных жидкостей. Из другого шкафа с каждой полки, из ящичков с аккуратными перегородками – ни дать ни взять собрание камней и стеклянных шариков для детской игры, – пристально смотрели на них то прямо, то искоса, то вообще как попало стеклянные глаза. А вот иные стеклянные изделия: старинные слезницы, декоративные аптечные склянки (бледно-розовые с золотыми буквами), банки для хранения веществ и препаратов. Шкафы с хирургическими и гинекологическими инструментами и приспособлениями, причем повторявшимися во множестве экземпляров. Пилы и зажимы, щипцы и пинцеты, стетоскопы, молокоотсосы и склянки для сбора мочи… Искусственные соски, свинцовые и серебряные, резиновые и бакелитовые… Всевозможные протезы – носов, ушей, грудей, пенисов, деревянные руки, механические руки, проволочные ступни, ступни, обутые в ботинок, искусственные ягодицы, нескончаемые образцы волос (моточками, пучками, в конвертах с именами давно опочивших мужчин и женщин, с которых они срезаны). Были и препараты. Человеческий мозг и мужские яички в банках с формальдегидом. Целые полки зародышей – обезьян, броненосцев, крыс, свиней, мальчиков, девочек и даже слона. Имелись и уродцы, как люди, так и прочие создания, родившиеся без головы или с двумя головами, с недоразвившимися руками или лишними пальцами, сросшиеся близнецы и сморщенные непонятные волосатые существа. В одном из ящиков, оформленном с некоторым эстетическим изыском, содержался ряд украшенных узорами, прозрачных стеклянных колпаков, судя по всему XIX века – возможно, музейного уровня, – под колпаками же были скелетики зародышей, игравшие с венками сухих цветов и сухими листьями, восковыми гроздями винограда, веточками мертвых белых кораллов. А вот ящики с восковыми человеками, поделенными по вертикали, так что левая половина имеет на себе плоть и одежду, а правая представляет собой полированный скелет и череп; Марта в задумчивости остановилась: она где-то уже видела подобный экспонат-пособие, но зачем тут их так много, создается какое-то странное впечатление. Дамиан открыл большой продолговатый ящик, из которого торчали стружки, внутри оказалась статуя – какая-то богиня? – да нет же, просто молодая женщина с закрытыми глазами, невероятно обрюзгшая в области талии, плоть прямо-таки складками сползает в бока. Потом осознал: она ведь лежит на спине – и, следовательно, полна сверх всякой меры, женщина на последнем сроке беременности. Наклонился, прочел бирку: гипсовая отливка с тела некой Мерси Паркер; вспомнил – такие отливки делались в старину для учебных целей. Разросшаяся плоть – противоположность трупному окоченению, когда тело съеживается…
Он прикрыл крышку ящика и вернулся к Марте, которая с пристальным вниманием разглядывала собрание миниатюрных женщин из слоновой кости: западного и восточного типа, с палец длиною, лежат в разных позах, одни свернулись калачиком во сне, другие, наоборот, вытянулись. У всех – съемные, с наперсточек размером, пупастые животы, груди с сосками, а внутри, вероятно, обнаруживается… да, крошечное сердце, легкие и внутренности или же плод в утробе. Марта спросила Дамиана: занятно, это пособия по диагностике или вотивные предметы? Не знаю, сказал Дамиан и прибавил, думая о накладных свинцовых сосках (отравлявших то, что по идее должно обеззараживаться): данная коллекция – собрание попыток сохранить и продлить жизнь, однако на что ни взгляни – налицо признаки человеческого вмешательства в естественные процессы, в результате жизнь только укорачивается. Он указал на старинные акушерские щипцы:
– В свое время предмет гордости медицины. Но кто подсчитывал количество случаев послеродового сепсиса от их применения?.. Итак, что же прикажете делать со всем этим богатством, доктор Шарпин?