Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 62)

Как и многие эвакуированные, они вернулись домой так рано, что успели застать военную обстановку в городе, авианалеты, бомбежки, зарево ниоткуда, грохочущие, изменившиеся уличные пейзажи, в привычном мирке – провалы на месте недавно убитых. Обе девочки лишились отцов. Отец Примулы служил в армии и погиб почти в самом конце войны, когда на Дальнем Востоке было потоплено переполненное транспортное судно. Отец Пенни – он был гораздо старше – работал во вспомогательной пожарной службе и сгорел заживо, когда тонкой струйкой из хилого шланга заливал пожар в доках Ост-Индской компании на Темзе. После войны у девочек остались об этих несхожих людях лишь туманные воспоминания. Памяти не хватало цепкости удержать образы сгоревших и утонувших. Примуле вспоминалась фуражка цвета хаки, а под ней глуповатая ухмылка – такая у ее матери осталась фотография. Пенни казалось, что она помнит, как отец, уже поседевший, отправляясь на работу, надевает жестяную каску и смахивает пепел с башмаков и отворотов брюк. Казалось, она помнит, как по его усталому лицу пробегает зыбь страха и он с усилием придает ему выражение решительности. Не так уж много им и запомнилось.

После войны судьбы их сложились и похоже и не похоже. Овдовев, мать Пенни отдалась горю, отгородилась от жизни черной вуалью и гардинами, двигалась скованно, как автомат, увлеклась поэзией. Мать Примулы вышла замуж за одного из своих поклонников, друзей дома, партнеров на танцах, которого завела еще до того, как судно пошло ко дну, родила пятерых и мучилась расширением вен и кашлем курильщика. Светлые ее волосы увядали, и она красила их перекисью водорода. Примуле и Пенни, совсем еще девочкам, из-за войны пришлось расти не то в увечных, не то в призрачных семьях. Пенни теряла голову от каждого романтического учителя, а когда пришла пора – она была девушка смышленая, – поступила в университет на специальность «психология развития». У Примулы с образованием не ладилось. Ей то и дело приходилось вместо школы сидеть дома с маленькими. Когда ее светлые кудри пожухли и сделались бесцветными, она тоже покрасилась перекисью водорода. Пенни худела, Примула толстела. Замуж ни та ни другая не вышли. Пенни стала детским психологом, помогала неуравновешенным, неблагополучным, обездоленным. Примула за что только не бралась. Работала в баре. Работала в магазине. Помогала устраивать собрания Армии спасения и сидела с детишками в яслях при церквях. У нее открылся талант рассказчицы. Она стала «тетя Примула» со своим запасом занимательных историй. В этом качестве ее приглашали и в детские сады, и на всякие детские праздники. Особенно в Хеллоуин. А в местном торговом центре ей отвели свой уголок, там стояли ярко-желтые пластиковые стульчики, и, пока нагруженные пакетами мамаши бегали по магазинам, Примула присматривала за детьми и рассказывала им свои истории, сдобренные малой толикой ужасов, так что маленькие слушатели ерзали от удовольствия.

Особняк старел по-другому. За это время – когда девочки становились женщинами – он отошел государству, и его превратили в жилой музей, который все еще населяли самые настоящие потомки тех, кто этот особняк строил, корежил, пристраивал какое-нибудь крыло, заколачивал какой-нибудь коридор. В специально отведенное время здесь проводились экскурсии. На это время бальный зал и жилые помещения отгораживались витым малиновым шнуром, продетым в кольца на медных столбиках. Скучающие и любопытные рассматривали кровати с балдахинами, кресла, обитые розовым шелком, фотографии членов королевской семьи военного времени в серебряных рамках, потрескавшиеся портреты времен Ренессанса и Просвещения: давно умершие королевы и величественные или погруженные в сладкие грезы предки. В зале, где когда-то эвакуированные поглощали свое пайковое довольствие, была представлена история дома: плакаты, стеклянные витрины с любезными объяснениями, копиями страниц из старых дневников и архивных материалов. Висели репродукции знаменитых картин, хранившихся тут в военные годы. Была мемориальная доска с именами погибших обитателей дома: садовника, младшего садовника, шофера и второго сына. Были фотографии госпитальной палаты, медсестер, возивших инвалидные коляски из комнаты в комнату. Об эвакуированных – ничего: они пробыли недолго и никакого следа не оставили.

Две женщины встретились в этом зале осенним днем 1984 года. Они приехали сюда с группой экскурсантов. Болтливая стайка посетителей музея отправилась вслед за гидом поглазеть на личные вещи отсутствующих леди и джентльменов, в продуманном беспорядке разложенные на кофейных столиках и секретерах, и узнать подробности их личной жизни, а обе женщины задержались тут, среди изображений и документов. Погруженные в свои мысли, они бесшумно переходили от экспоната к экспонату в противоположных направлениях и не обращали друг на друга внимания. Этой весной и одна и другая потеряла мать – обе смерти разделяла всего неделя, – но они об этом совпадении не подозревали. Тогда им и пришла в голову мысль поехать куда-нибудь развеяться, и обе выбрали именно этот уголок. На Пенни был темно-серый брючный костюм и черная бархатная шляпка. На Примуле – длинный вязаный жакет с цветочками, а под ним желтовато-розовый кашемировый свитер и длинная, с эластичным поясом, шуршащая юбка из ткани с гобеленовым рисунком горчичного цвета. Грудь у нее была дебелая, бедра грузные. Женщины оказались рядом, потому что в одну и ту же минуту их внимание привлек один и тот же экспонат – иллюстрированная, с виду средневековая книга. Примула решила – книга очень старая. Пенни предположила, что это издание девятнадцатого века, оформленное под Средневековье. Она была раскрыта на изображении пешего рыцаря, который замахнулся на кого-то мечом. Свет падал на выгнувшуюся страницу так, что позолоченные шлем рыцаря и ножны меча ярко горели. На кого замахнулся рыцарь, не разглядеть: книга освещалась так, что противник оказывался в тени, а на картинке его скрывала еще тень густой растительности. Разобрать черную надпись рядом с картинкой, набранную старинным (или псевдостаринным) шрифтом, ни одна из женщин не сумела. Но возле книги помещалось объяснение или описание, отпечатанное на пишущей машинке с высохшей лентой и рябое из-за неравномерной печати. Чтобы почитать пояснение и разглядеть, кто же это выползает из глубокой ложбинки между страниц раскрытой книги – а может, заползает туда, – женщины склонились над стеклянной витриной. Тут-то они и увидели друг друга: на прозрачном стекле сблизились отражения двух лиц. В этих прозрачных отражениях лица казались одновременно и моложе, и бесцветнее, бесплотнее; проступившие сквозь помаду трещинки на губах, мешки под глазами, тонкие морщинки пропали, и женщины узнали друг друга быстрее, чем если бы эти лица – одно полное, другое сухощавое – взглянули друг на друга в упор. Обе в один голос воскликнули: Пенни! Примула! – стекло от их дыхания затуманилось, и в тумане скрылся и рыцарь, и его противник. Я так и остолбенела. – Я прям обалдела, – рассказывали они потом друг другу об этой минуте, и встреча действительно была для них серьезным потрясением. Но хотя ноги у них дрожали так, что коленка билась о коленку, они все стояли, склонившись над витриной, и читали пояснение к рисунку – рассказ о Мерзостном Черве, который, по преданию, осквернял своим присутствием окрестности и не раз был сражен отпрысками владельцев этого дома: сэром Лионелем, сэром Бо́рисом, сэром Гильомом. Червь, отстукала когда-то машинка, был не европейским драконом, а истинно английским червем – как и большинство этих тварей, бескрылым. Кое-кто из видавших его сообщал, что есть у него что-то вроде лапок. Другие же утверждали, что никаких конечностей у него нет. Он в самой чудовищной степени был наделен свойством дождевого червя: если разрубить его пополам, у каждой половины отрастала голова или туловище и из одного червя получалось два или больше. Поэтому его и убивали так часто, но он появлялся снова и снова. Иногда его видели с целым ползучим выводком, хотя, возможно, это были вернувшиеся к жизни куски его тела. Отпечатанная бумажка с этими пояснениями была приколота кнопками; казалось, что в ней рассказано не все – что на какой-то странице, не представленной в экспозиции, история продолжается.

Как настоящие англичанки, они решили снять напряжение за чашкой чая. Позади особняка в бывшей конюшне была оборудована чайная. Высматривая столик, они стояли бок о бок, держа пластиковые подносы с цветочным узором, на которых среди живых цветов шиповника помещались лепешки, баночки с превосходным малиновым вареньем и пластиковые стаканчики с густыми топлеными сливками.

– В войну сливок и настоящего варенья днем с огнем было не найти, – заметила Примула, когда они наконец устроились в уголке. И добавила, что из-за военной карточной системы до сих пор трясется над каждым куском. И сухощавая Пении согласилась: вот-вот, топленые сливки до сих пор кажутся сказочным лакомством.

Они исподтишка разглядывали друг друга и светски, вполголоса обменивались мелкими биографическими банальностями. Примула про себя заключила, что вид у Пенни какой-то чахлый, Пенни нашла, что вид у Примулы неухоженный. Обнаружилось множество совпадений: у обеих отцы погибли, обе не замужем, обе работают с детьми, у обеих недавно умерли матери. Кружа, как загонщики, направляющие дичь под дула охотников, подходили к заповедной теме: увиденное тогда в лесу. Чинно поделились впечатлениями об особняке. Примула похвалила ковры. Пенни порадовалась, что старинные картины опять на своем месте. Странно, сказала Примула, столько там всякой истории, а про то, как они – дети то есть – тоже там бывали, ничего нету. Да, сказала Пенни, история семьи, раненые солдаты, а их нет. Наверно, для истории они интереса не представляют. Примула кивнула и добавила: слишком маленькие. В каком смысле «маленькие», она и сама не очень хорошо понимала. И ведь где встретились-то: возле этой самой книги с этой самой картинкой, заметила Пенни. Картинка жутковатая, сказала Примула зыбким, как паутина, голосом, не глядя на Пенни. А ведь мы с тобой его видели. Когда гуляли в лесу.