Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 37)
Завтрак подавали на террасе, защищенной стеклянной стеной и навесом. Ниже лежал сад с песчаными дорожками, с бурливым фонтаном в обложенном камнем бассейне, с гигантской каменной чашей, переполненной роскошно свесившейся геранью, пурпурной, кармазинной, розовой, с листками как у плюща. Там были высокие кедры и островерхие тисы, группка серебристых олив и несколько кипарисов. Был яркий свет и была тень. Юг. Под одним из кедров за крошечным складным столиком сидел мужчина и что-то писал, обвив ножки столика длинными ногами. У него была блестящая шапка до бледности светлых курчавых волос, белые брюки и льняной пиджак бледного сине-зеленого цвета.
Позавтракав, Патрисия вышла в город. Отель глядел поверх Набережной фонтанов на Сад фонтанов, регулярный парк восемнадцатого века с правильными террасами, каменными лестницами, балюстрадами, фавнами и нимфами.
Дома по набережной – восемнадцатого столетия, массивные, полные достоинства, – имеют ставни и решетки на окнах. Зеленые воды канала широко текут под сенью мостов и рослых платанов. Впереди взметнулась, блестя и пенясь, высокая струя фонтана. Патрисия свернула от нее в сторону и двинулась узкими улочками, выходящими на широкий бульвар. Дома здесь стоят плотно, один к одному, сложенные из золотисто-палевого камня, под крышами из терракотовой черепицы. Патрисия шла. Она шла то зноем, то тенью, из прохладных каменных двориков – на внезапно возникающие яркие площади, из переулков с тяжелыми резными дверьми – на открытые белые пространства, где, заморгав от света, она снова видела воду: вода извергалась из каменных пастей, струилась по камням, кипела в круглых бассейнах среди бронзовых тел, текла по желобам. Сколько здесь фонтанов. Еще был один среди зелени – высокий, скульптурный, монументальный, с гербом, – от которого она отвернула опять в улочки. Она стала замечать тут и там бронзовые таблички, на которых был выбит крокодил, прикованный к пальме. Этот же мотив повторялся в витринах, на указателях. На тихой площади чудище в натуральную величину лезло через бортик фонтана. Она села у воды, под зонтиком, и спросила кофе. Она была сейчас совсем молоденькой, попросту девчонкой, впервые в одиночку оказавшейся за границей. Напряженные цепкие лапы и изогнутый хвост крокодила она разглядывала так же, как глядела на золотистые камни, на синее небо, на резкие тени – с равнодушным любопытством.
«Египетские гады родятся из здешней грязи от лучей здешнего солнца. Например, крокодил»[91].
Он играл Лепида. Хотел Антония, но пришлось удовольствоваться Лепидом. Кончиками пальцев она вспомнила, как втирала искусственный загар в его английские ляжки теннисиста, жилистые и бледные. Вспомнила его тогу. Снова встала, не тронув кофе. Она ступала легко, как девушка.
Прогулялась по магазинам. Купила белые босоножки без каблука, две пары льняных брюк и несколько летящих платьев легкого хлопка с темно-лиловыми гроздьями винограда по желтому – французскому, охряно-горчичному, не похожему на яркий нарциссовый цвет ее костюма. На улице Аспик был элегантный магазинчик, доверху набитый вещицами для спальни и ванной комнаты. Она повертелась перед зеркалами, прикладывая к себе пышные сорочки в ракушках, сатиновые халатики в мимозных узорах, классическую ночную тунику плиссированного струящегося шелка. Тунику она купила, прибавив еще хорошенькие золотистые тапочки и аквамариновый халат. Все это было приятно. Она сказала элегантной хозяйке, темноглазой молодой брюнетке с римским профилем, что они коллеги. Она говорила по-французски: неспешно, ясно, грамматически правильно. В юности она хотела стать театральным художником (все они в университете бредили театром), но вместо этого преуспела с «Анадиоменой». Она полюбовалась нишей-сокровищницей, полной светистых бутылочек матового стекла: розовых, нежно-голубых, перламутровых, цвета утиного яйца. Купила еще зубную щетку в серебряно-золотую полоску и вышла. Вернувшись в отель, она пообедала на террасе в испещренном тенью саду, под мерный плеск фонтана. Поднялась к себе, разложила покупки по шкафам и комодикам, отгородилась от жары тяжелыми ставнями и уснула, свернувшись на покрывале. Вечером приняла ванну, надела новое платье и спустилась ужинать на террасу. На индиговом небе рассыпались звезды и молодой месяц. Фонтан был подсвечен снизу и походил на движущийся ледяной или стеклянный куб, белый с синими тенями. Слышался голос совы. На столе, в бокале на длинной ножке, горела плавучая свечка. Патрисия смотрела на все это с удовольствием послевоенного ребенка. Она съела морской коктейль с авокадо, выложенный в форме раскрытого цветка, и филе лаврака – квадратик белой рыбы, перекрещенный наискось темно-золотыми линиями, лежащий поверх горки нежного фенхеля. Еще лесные ягоды в корзиночке из горького шоколада, пуйи-фюме… В этих простых вещах был избыток наслаждения: звезды, огонь, вода, запах кедров и подпаленного фенхеля, соленые оливки, сочные лепестки рыбы, золотое вино, сладость ягод, терпкость шоколада, тепло, растворенное в воздухе. Она ела, словно свершала церемонию. За соседними столиками негромко переговаривались. На другом конце веранды сидел длинный человек с шапкой светлых волос. Подавшись вперед, он читал книгу при свете плавучей свечки. Завтра она купит книгу. Книга, медленно подумалось ей, заведомое удовольствие, как туника из того магазинчика. После ужина она поднялась к себе, снова неспешно вымылась в полукруглой ванне с занавеской в прованских цветах, надела новую тунику и уснула. В сон проскользнул крокодил и ушел в глубину в момент пробуждения. Утром, позавтракав на террасе, она снова отправилась бродить.
Следующие несколько дней – то же самое: ела, спала, гуляла, что-то покупала. Она изучала улочки, чьи узкие коридоры выводили ее к тяжелой громаде Арены – золотому цилиндру из поставленных друг на друга огромных арок. Она избегала его, сворачивала обратно в улочки. Теперь они вели ее к Квадратному дому[92], суровому кубу в рослых колоннах, такому древнему среди солнечной пустоты, и к его элегантной тени – Квадрату искусств[93], составленному из дивных, тающих в воздухе кубов серебристого металла и серо-зеленого стекла. Она не пошла ни в тот, ни в другой. В книжной лавке купила путеводитель по Ниму, карту города, французский словарь и «В поисках утраченного времени» на французском, в трех томах старого издания «Плеяд». Пруст – такое она назначит себе дело. Она начала читать в послеобеденное затишье и скоро увидела, что многих слов в словаре нет. Она вернулась в лавку и купила самый большой, что там был. Ей не хватало языка, чтобы читать Пруста. На каждой странице обнаруживалось по двадцать-тридцать незнакомых слов. Она по кусочкам складывала мир романа, медленно, словно собирала головоломку, глядя сквозь толстое неровное стекло. Цвета и формы искажены безнадежно, отчетливы лишь границы элементов. Трудность задачи придавала ей упорства. Она как следует выучит французский и тогда ясно увидит Пруста. Если бы это был какой-нибудь простой детектив, он бы ей скоро наскучил. Дело надолго – это хорошо. Она купила блокнот и стала терпеливо пополнять растущий список слов, которые не могла понять у Пруста. Она сидела в обнесенном стеной саду отеля, под кедрами, за кованым чугунным столиком. Пахучая смола капала на страницы «По направлению к Сванну». Комары гудели, как телеграфные провода. Под другим деревом светловолосый мужчина что-то читал и яростно царапал ручкой по бумаге. Он некрасиво дергал пишущей рукой и качал столик.
Она постриглась. Английское волнистое каре превратилось в блестящую облегающую шапочку.
– Я читаю Пруста, – сказала она парикмахеру, молодому мужчине в черном, с римским носом, как у многих нимцев.
– О, это надолго, – заметил тот.
Изучая маленький путеводитель за кофе на площадях Часов и Асса́, Патрисия узнала, что вездесущий прикованный крокодил происходит от монеты времен Августа, найденной в эпоху Возрождения. На ней был отчеканен крокодил, пальма и слова