Антоний Оссендовский – Перуново урочище (страница 7)
«Повсюду-то страдают люди…» — подумал Барсов, засыпая.
На другой день инженер вместе с Корольковым осматривал прииск и работы.
Промывку добытой земли уже оканчивали, снимали последнее золото с машины, и повсюду шли разговоры об уходе в город.
На зиму все рабочие, получив расчет, уходили в соседние города, оставляя на приисках лишь очередных для охраны имущества.
Утром был заморозок, и в бурой траве сверкал иней, медленно таявший от лучей тусклого осеннего солнца.
Обойдя изрытую, исковерканную просеку, где производились работы, познакомившись с десятниками, механиком и старостами, Барсов осмотрел постройки, а потом взошел на высокую гряду промытой уже земли и оглянулся.
Большая долина была покрыта кустарником, местами выжженным или вырубленным. Вдали чернел лес.
«Лесная трущоба! — подумал Барсов. — Вот куда живет забросить человека судьба!..»
Инженер невольно вспомнил институт, петербургских знакомых, блестящие театры, шумные улицы и вздохнул.
Он отошел в сторону и стал наблюдать, как по настланным на топь доскам рабочие катили из выработки тяжелые тачки с песком.
Унылая картина настроила его на грустный лад. Ему представилась эта долина, покрытая снегом, с чернеющими из-под него бревенчатыми стенами казарм, нелепо ломающимися желобами и голыми, беспомощно вздрагивающими кустами.
Какая-то сосущая тревога шевельнулась и защемила сердце, но в это время над головой Барсова пронеслись глухие, отрывочные крики.
Он взглянул вверх и увидел большую стаю диких гусей, низко летевших над землей.
Сторожкие птицы уже заметили его и, торопливо взмахивая сильными крыльями, шли прямо вверх, пытливо опустив упругие шеи и зорко глядя на землю с притаившимся на ней человеком.
Крики смолкли, и только звучал один, громкий и ободряющий.
Это подавал голос вожак, за которым неслась вся стая, чернеясь высоко под облаками рвущейся нитью.
Ему по временам отвечали беспокойным гоготанием задние гуси и торопливо взмахивали крыльями, стараясь не отстать и не выбиться из строя.
Барсов заметил несущиеся по ветру дымчатые облака, а под ними в разных местах длинные, прямые нити летящих журавлей и лебедей и волнующиеся треугольники гусей и уток.
— Перелет! — чуть не крикнул Барсов и побежал к дому.
Достав из чехла ружье и захватив с собой несколько зарядов, инженер направился в сторону речки, сверкающей под самым лесом.
— Василий Константинович! На охоту собрались? — крикнул ему Корольков из амбара, где шла приемка инструментов.
— Да! На речке лет хороший. Хочу попробовать.
— Перелет самый настоящий! — отозвался Петр Семенович. — Только вы, батенька, как перейдете мост, так к плесу через чащу, Бога ради, не идите. Зыбун там, — засосет. Вы во тропе спуститесь к речке, да по берегу пробирайтесь за кустами.
Барсов вышел на дорогу и, увязая в глинистой разбухшей земле, быстро шагал, торопясь дойти до плеса, над которым стон стоял от летящих стай уток и гусей.
Не доходя до моста, он вдруг остановился, как вкопанный, а потом быстро вошел в кусты.
В стороне от дороги была свалена куча, больших валунов, на которых сидела Вера Алексеевна, закутанная в платок. Рядом с ней, опершись на черный, окованный железом посошок, стоял отец Яков и что-то говорил, протягивая в сторону леса длинную, худую руку.
В кустах шумел ветер и заглушал слова, но порой утихал, и тогда до Барсова доносились обрывки разговора.
— Куда он, — туда уж и я… — донесся негромкий голос Веры Алексеевны.
Монах взмахнул посохом и сильно ударил им по камням.
— Зачем? — крикнул он. — Мало измучил он тебя?
— Без злобы, без желания он сделал меня несчастной, — ответил женский голос. — Все так живут. Работал он… некогда ему было обо мне думать. Не его вина, что мне не выдержать того, что все переносят легко…
— А здесь много он о тебе, Вера Алексеевна, думал? — раздражаясь, крикнул опять монах.
— Здесь он очень любил меня. Мне было бы здесь очень хорошо и спокойно, если бы не обида за прошлое, за то, что совсем уж ушло…
Зашумели кусты, и долго бежал по ним, злобно посвистывая, ветер. Когда улегся шум, Барсов услышал угрюмый голос отца Якова.
— Ну… что ж! — всякому свое… Не хочешь здесь остаться, Вера Алексеевна, — твоя воля! Только вот, что я тебе скажу! Много я о тебе думал и знаю, что опять на горе идешь ты… Всякому свое!.. В субботу в скиту радение будет. Приходи, погляди… подумай… может статься, дрогнет твое сердце… останешься здесь, пойдешь не с ним, а со мною…
Монах низко нагнулся над сидящей женщиной, и Барсов сквозь вздрагивающие ветви кустов видел его жадные, блестящие глаза, впившиеся в склоненное перед ним лицо женщины.
Вера Алексеевна не поднимала головы и только сжимала тонкие, бледные руки, тихо проводя ими по своему печальному лицу, как бы отгоняя назойливые мысли.
— Прощай! — сказал наконец отец Яков и быстро зашагал прочь.
Скоро он скрылся в лесу, а Вера Алексеевна медленно прошла по дороге совсем близко от спрятавшегося в кустах Барсова, который ясно видел ее утомленное, суровое лицо, сохранившее следы недавней красоты и большого горя.
Корольковы собирались к отъезду. В доме шла укладка вещей. Повсюду стояли большие сундуки и корзины, заколачивались тяжелые ящики с книгами и посудой.
Последняя партия рабочих ушла в город, и Барсов с невольным страхом ожидал отъезда Корольковых, когда на прииске он останется один с несколькими рабочими.
Ему мерещились бесконечные тоскливые вечера, тусклые, нерадостные дни и мрачные ночи под завывание вьюги и немолчный говор кустов.
В пятницу днем выпал снег, но тотчас же стаял на дорогах и словно убежал и схоронился в мертвой, спутанной траве.
Вечером, когда Барсов вернулся с охоты, к нему вышел навстречу Корольков и сказал звучным, радостным голосом:
— Все готово! Завтра уезжаем. К ночи пошлю верхового за лошадьми.
Барсов печально посмотрел на него, но Петр Семенович не заметил этого взгляда и заговорил торопливо и страстно:
— Как спасения ждал я этого дня! Ведь вся жизнь, вся… на волоске висела два года!
Корольков вдруг замолк, взглянул на товарища испуганными, виноватыми глазами и быстро ушел в дом.
Барсов не хотел мешать Корольковым и пробродил весь день по прииску, позвав с собой десятника, у которого в избе он просидел до полуночи, рассматривая чертежи и счетные книги.
Вернувшись к себе, он, стараясь не шуметь, разделся и лег.
За стеной шел громкий разговор.
— Верочка! Уедем завтра, — просил возбужденным, дрожащим голосом Корольков. — Уедем! Зачем тебе идти туда?..
— Отец Яков звал… — тихо ответила Вера Алексеевна.
— Пожалей ты меня! — умолял Корольков. — Ведь два года мучаюсь я! И днем и ночью одна мысль в голове… Боюсь потерять тебя…
Вера Алексеевна молчала.
— Вера, ты слышишь? — снова заволновался Петр Семенович. — Не могу больше так жить!..
Опять никто не отозвался. Прошло несколько тяжелых мгновений совершенной танины. Казалось, что даже часы в конторе остановились, и припал к стенам дома и затаился ветер.
Вдруг сорвался исступленный, горячий шепот:
— Понимаю!.. Понимаю! Уж поздно…
— Петр! — раздался строгий и властный окрик Веры Алексеевны.
— Говори все… добивай! — засмеяли коротким смехом Петр Семенович.
— Ты никогда не оскорблял меня. Зачем же теперь, когда мне трудно и страшно перед неизвестной жизнью, — ты против меня?..
— Ты доводишь меня до безумия!
— Нет! Ты ведь знаешь, что я не обманула тебя. Ты не можешь этого не знать! Ты вспомни, когда в Петербурге ты для работы покинул меня, не спросив даже, могу ли я быть для тебя только женой и любовницей, — я и тогда, одинокая и оставленная тобой, думала только о тебе… Ждала, что вернешься ко мне и принесешь мне свои мысли, мечты и тревоги…
— Да… тогда… — тихо проговорил Корольков.