Антоний Оссендовский – Перуново урочище (страница 4)
В казарме становилось светлее, и казалось, что вместе со светом врываются сюда волны звуков.
Кашель, голоса людей, окрики и редкий, будто тюремный смех смешивались с бранью, громыханием посуды, дров и доносившимися издалека свистками с электрической станции.
Когда рабочие сидели за длинными столами и торопливо пили чай, обжигаясь и шумно дуя в блюдечки, к Варваре начали приставать рабочие и смеяться над нею.
Она была в казарме единственной женщиной. На приисках были и другие, но все же женщин было очень мало, и на них смотрели с жадным любопытством и плохо скрываемой надеждой.
Шутки были грубые и всегда развратные.
Аким хмурился, а Варвара, смущенная и зардевшаяся до слез, изредка отругивалась своим певучим говорком. Когда же двое жиганов, бездомных бродяг, знающих тайгу, как и тракт, чующих «золотишко» под землей и потому прикармливаемых приисковым управлением, начали тянуть жребий, поглядывая на Варвару, Аким побледнел и, угрюмо глядя на них, спросил:
— Вы там чего задумали, «кобылка»?[6]
— Твою супругу, Аким Прохорыч, разыграть хотим! — ответили те под крики и смех всей казармы.
Аким только крякнул и бросил:
— Не придется!..
— И то трудно будет! — засмеялся один из жиганов, по прозванию «Чалый», — так мы так задумали. Кто вытянет кругляшку с меткой, тот, значит, с раскрасавицей твоей вволю натешится, а кто без отметины — тот, значит, тебе, Аким Прохорыч, перо под ребрышко впихнет. И ему тогда, может статься, свою долю урвать доведется.
— Мразь! Шпана рваная! — засипел Аким. — Ну, подвернись который…
И он, перевернув кружку вверх дном, поднялся во весь рост и шагнул прочь от стола.
Жиганы невольно шарахнулись. Хотя они и знали, что Аким не станет драться в казарме, но его широкие плечи и хорошо знакомые им черные, могучие руки пугали их.
Где-то далеко грохнул колокол зовущим, злым стоном. Рабочие, накладывая на ходу поддевки и полушубки, выбегали из казарм.
Вышел и Аким, но на пороге он остановился и спросил:
— Варвара, ты что? Домовничаешь ноне?
— За стряпку я сегодня, Прохорыч.
— Ну, ладно! Гляди только, как что, — бей топором, мой ответ!
И он, сурово взглянув на жену, запер за собою дверь.
Варвара успела уже перемыть всю посуду, когда в казарму вошла Степанида, десятникова жена, и затараторила:
— Варварушка, миленькая ты моя! Беги ты, что мочи, к «самому». Тебя спрашивает. Велел сказать, чтобы, не мешкая, шла.
— К управляющему? — спросила Варвара. — Да я стряпкой осталась. Обед приготовить артели надо же. Как же я?
— Уж я тут управлюсь без тебя, а ты бегом ступай! Не то, сама знаешь серчать зачнет, с прииска сгонит…
Варвара заторопилась и, накинув на плечи платок, побежала.
В конторе еще никого не было.
Управляющий, маленький, пожилой человек с широким, масляным лицом и глубоко запрятанными узкими и зоркими глазками, встретил ее приветливо.
— Здравствуйте, — сказал он и подал ей руку. — Вот надо тут мне полы да окна помыть, пока в конторе не начнется работа.
— Слушаюсь, Иннокентий Михалыч, — сказала Варвара и скинула платок с головы.
Управляющий пробежал вспыхнувшим взором по ее высокой фигуре с дерзкой и пышной грудью и крепкими, круглыми бедрами.
— Красота какая! — сказал он вслух. — И на прииске работает со всякой шпаной!
— С мужем мы здесь вместях, — ответила Варвара, хмуря брови. — Где воды и мыла взять? — спросила она деловито и торопливо.
— В кухне, — сказал Иннокентий Михайлович, — давайте, я вам покажу.
Когда они проходили по узкому и темному коридорчику, Варвара, слыша, как управляющий идет за ней неровными шагами, чувствовала страх, словно за ней крался опасный зверь, и вдруг поняла, что он сейчас бросится на нее, и начнется борьба. Она вся сжалась и даже голову втянула в плечи. Сделала еще два шага и почувствовала, что мягкая рука управляющего легла ей на спину и сильно впилась в нее. Другой рукой идущий сзади враг схватил ее за плечо и больно мял его и щипал. Варвара рванулась и прибавила шагу.
— Ежели что, — я уйду! — проговорила она и, не глядя на управляющего, начала наливать воду в ведро.
Через несколько минут Варвара, подоткнув юбку, терла тряпкой грязный конторский пол, думая о том, чтобы скорей кончить работу и уйти в казарму.
Она мучительно думала о том, надо ли говорить мужу о новой опасности, угрожающей им.
К охоте за ней она уже привыкла. Ее подстерегали десятники, нарядчики и материальные; в выработке, откуда откатывали тачки с землей и песком, к ней приставали дюжие подростки, стараясь обнять ее и поцеловать; в закоулках золотопромывной машины ее хватали и щипали, стараясь повалить, рабочие и, когда она, отбившись от них, уходила, ругали ее гнилой острожной бранью, проклинали и кидали в нее камнями, свирепея, как дикие, злые звери.
Теперь нельзя было отделаться ударом кулака или звонкой пощечиной.
«Сгноит Акима в шахте, изведет вконец, а не то и совсем к расчету представит, — тревожно думала Варвара. — Куда на весну, в половодье пойдем, горемычные, с этих проклятых приисков? В тайге схорониться нельзя, — урядник найдет, к мировому потащит!»
И все более и более скорбные мысли одолевали женщину, и ей вспоминалась мрачная дорога сюда, на прииски, в эту землю обетованную, где почва родит золото вместо хлеба.
Длинная цепь дней голодных и беспокойных: духота и теснота в вагонах и в трюме плохого парохода. Страшная, нелюдимая Лена. Витим, не то село, не то город, Бодайбо — все это сливалось в голове Варвары в одну тягучую, мучительно-тяжелую картину. А потом кошмарная жизнь на прииске. Беспросветные, безрадостные дни. Сегодня и завтра тяжелая, каторжная работа, жалкая пища, холод, обида. Потом житье в казарме вместе с холостыми.
Грубое, распущенное ухаживание, подсматривание за ней, искание в ее глазах хотя бы тени ответного желания, гнев и обида за жену Акима, драки его и перебранки с наиболее смелыми из рабочих, — все это слилось в одну мрачную и страшную картину, мучительную и тревожную.
Вспоминая об этом, Варвара вздохнула и выпрямилась. Взгляд ее упал на дверь, и она вздрогнула.
Иннокентий Михайлович с красным, перекошенным лицом и вытянутыми вперед руками мелкими шагами подвигался к ней.
Его рот плотоядно улыбался, и между раскрытыми губами колебалась, то удлиняясь, то сокращаясь, белая нитка тягучей слюны. Глаза управляющего впились в ее ноги, выглядывающие из-под подоткнутой юбки.
Варвара, застыдившись, начала оправлять платье, но Иннокентий Михайлович бросился к ней и, обхватив ее, шептал захлебывающимся голосом:
— Пойдем, красавица, пойдем ко мне, ненаглядная! Никто не увидит нас, никто не скажет. Озолочу! Озолочу!
Руки управляющего становились смелей и жгли Варвару, как огонь.
Ей становилось стыдно и страшно, и она не знала, что делать.
Иннокентий Михайлович тем временем толкал ее в сторону двери, оставляя на шее Варвары следы мокрых, беспорядочных поцелуев.
И вдруг что-то сорвалось в груди женщины. Отчаяние или злоба, горячая и сильная, заставила ее сразу успокоиться и коротким, неожиданным толчком отбросить от себя управляющего. Он отскочил и больно ударился головой о косяк, раскатисто выругавшись.
— Так ты такая?! — угрожающе протянул он.
Но Варвара уже не слушала его. На ходу одеваясь и завертываясь в платок, она уже выходила из конторы.
Проходя мимо отвалов, куда свозили всю промытую уже землю, Варвара упорно думала о том, стоит ли говорить Акиму об управляющем.
Она вздрогнула, когда услышала голос, зовущий ее по имени.
Варвара остановилась, видя, что к ней, размахивая руками, бежит какой-то рабочий.
Он выскочил из узкого прохода между холмами сваленной земли и быстро приближался к ней, что-то крича.
— Хозяйка, — разобрала она, наконец, — с мужем твоим беда-от приключилась, с Акимом… Сорвался он в шахту… Там вот лежит…
Варвара, не расспрашивая, побежала в сторону желтых холмов земли, где неуклюже прыгали галки, протяжно каркая.
Не успела она пробежать нескольких шагов, как кто-то притаившийся больно ударил ее чем-то тяжелым и накинул на нее тряпку, зажав ей рот и закрыв глаза.
Через мгновение она почувствовала, как кто-то навалился ей на грудь и, жадно целуя ее рот через покрывающую его тряпку, задыхался и шептал:
— Наконец-то! Наконец-то! Не все же Акиму счастье! — Теперь и мы тобой понатешимся, красавица!
Вечером в сумрачной казарме было тихо. Никто не говорил и не шептал. На нарах лежали спящие люди, утомленные работой.
Даже жиганы притихли.