Антоний Оссендовский – Машина неизвестного старика (страница 36)
Потом щедро наградил старика-сторожа и уехал в Варшаву, а оттуда в Москву.
А пять лет назад, в 1911 году, он умер при весьма загадочных обстоятельствах. Ушел из дому и неделю пропадал, а на седьмой день нашли его под Москвой, на большой Курской дороге мертвым. И в тот же день удавился в замке старик-сторож, оставивший непонятную записку:
«Не могу ждать 1916 года. Иду».
Последние пять лет замок стоял пустой, никем не охраняемый и никому не нужный, и кто был его владельцем — никто уже не знал…
С самой той ночи, когда нашли задушенным старого пана, в замке, по словам окрестных крестьян, творилось что-то неладное.
Говорили, что каждую ночь в окнах зажигались огни, что из-за досок, которыми заколочены были двери, несутся крики и стопы, что вокруг замка бродят тени, которые жгут костры в темном парке…
Молва, стоустая, не знающая границ и удержу, плела клубок бесконечных ужасов. И где здесь кончалась фантазия, порожденная суеверным ужасом, и начиналось простое сочинительство — трудно было разобрать.
Но есть факты, опровергать которые может только упрямец, с которыми нельзя не считаться…
Одну ночь в году, в Страстную субботу, когда в Варшаве гудели и перезванивали колокола и на улицах сновали веселые, возбужденные люди, в замке раздавался страшный оглушительный треск, точно трещали старые вековые стены, рушился потолок и хлестали по деревьям парка тяжелые цепи, опоясывающие заглохшую усадьбу…
А наутро несколько деревьев в парковой роще, над прудом, вокруг могилы старого пана Салатко-Петрище, оказывались поваленными.
В первые годы после смерти старого пана и его жены — два дерева. А через два года — после смерти еще двух связанных с историей замка людей — еще два дерева, а потом еще четыре, и так и пошло… Умерло за год еще двое, кем-то задушенных, и число поваленных в ночь Св. Пасхи деревьев увеличивалось на два…
Точно кто-то на деревьях, как на счетах, отсчитывал эти смерти…
И к прошлой Пасхе, в роще, на месте, где похоронен старый пан, распявший жену, осталось всего 8 деревьев…
Пришли немцы. Первые немецкие снаряды снесли трубы старого замка, разворотили стену и сравняли с землей полуразрушенный гнилой павильон в парке у пруда, выбили окна и уложили четыре дерева в роще…
Осталось еще четыре, последних.
В старом замке поселился немецкий штаб. В комнате, где сто лет назад на стене умирала прибитая гвоздями женщина, теперь даются парадные обеды; в покоях, где когда-то задушен был старый пан, принимаются доклады и отдаются приказания… Говорят, что в один из своих наездов в Варшаву замок посетил сам кайзер. Он заинтересовался выжженной надписью на двери и просил, чтобы ее перевели ему…
Народная молва, готовая вое связывать с войной, всегда ищущая злободневности, уже создала новую легенду, новое пророчество…
Последние четыре дерева, которые одни остались сторожить могилу старого пана, — ждут своей очереди:
Это — Вильгельм, Франц-Иосиф, Фердинанд и Магомет-Али…
СКАЗ ОБ ОГНЕРЫЧЕ-ЗМЕЕ, О ЗАРУНЕ-ЦАРЕВНЕ И О СЛАВНОМ БОГАТЫРЕ СУХМАНЕ
— Ну, ребята, лезьте на печь сказку слушать.
К печке бочком, язык молчком, уши торчком.
— Все сели?
— Все.
— Сказывать?
— Сказывай.
— Ходит по Руси бабка-догадка, что ни увидит, что ни услышит, все ей вдомек, да в прок.
Раз идет она по полю, а на встречу ей ветер, — бородой метет, посвистывает…
— А видал я, бабка, — говорит ветер, — из кипарисного дерева крепко сбитый крест, и от дождя не гниет и червь его не точит, ни мечом изрубить, ни огнем спалить! Что за диво?
— Диво это — вера русская!
— А видал свечу на горе — горит свеча стрелой-пламенем; уж я дул на нее, дубы свалил, речку вспять погнал, а свеча не погасла! Что за диво?
— Диво это — правда русская!
— А видал я еще мельницу — супротив меня, ветра, крыльями машет, мелют жернова зерно железное, мелют — не стираются, а умóлу гора, да с пригорочками! Что за диво?
— Диво это — сила русская!
— Ну, спасибо, бабка-догадка, полечу за море, всем расскажу.
Это будет присказка, — а сказка-то вот какая:
Ездил по белу-свету на рыжем коне Сухман-богатырь, радовался воле да песни пел: о земле-дарнице и о всякой твари Божией, о звере прыскучем, о птице быстрой, о рыбе рудоперой.
Пригож был с лица Сухман, что месяц после дождика, а о силе его вода с огнем спорили.
Вода говорила:
— Сухман-богатырь силен, как я.
— Нет, — перечил огонь, — как я.
А был-то Сухман сильнее воды и огня.
Ехал Сухман за Койсат-реку.
Едет бором, бору кланяется.
— Здравствуй, старче, шумен бор.
Едет оврагом, оврагу кланяется.
— Здравствуй, сырой, печорный овраг.
Едет по полю, полю кланяется.
— Здравствуй, разгуляй-поле.
И наехал Сухман на гору. Крута гора, высока, железным репьем поросла.
Поклонился Сухман.
— Здравствуй, сила-гора; стала ты мне поперек дороги! Расступись!
Сколько ни было гор, все перед ним расступалися, а эта стоит, не двинется.
Осерчал Сухман, занес кистень.
— Быть тебе, горе, ниже травы.
Только слышит вдруг тихий голос:
— Ударишь по горе и меня убьешь.
Поглядел Сухман вверх, сидит девица, слезы точит, а у ног ее кувшин разбитый.
И такая-то девица пригожая, век бы глядел, очей не сводил.
— Кто ты будешь, краса? О чем плачешь?
— Я Заруна-царевна, несла воду, да кувшин разбила!
— Эка беда!
— Ношу-то я воду Огнерычу-Змею, как приду ни с чем, заревет Огнерыч, от слюны его и камень горит. Крепко лют Огнерыч. Загубил он моих отца с матерью, все царство пожег, а меня в полон взял.
Стал Сухман грозней тучи.
— Попадись он мне, конем истопчу.