Антоний Оссендовский – Люди, боги, звери (страница 40)

— Вот он и наступил, последний вечер, — сказал барон Унгерн. — Вы обещали мне…

— Я не забыл, — отозвался бурят. — Все готово.

Они заговорили о пережитом — былых сражениях, павших друзьях. Я внимательно слушал. Около полуночи Джам Болон встал и вышел из юрты.

— Хочу еще раз узнать свою судьбу, — сказал, как бы оправдываясь, барон Унгерн. — Рано умирать — дело еще не закончено…

Джам Болон вернулся с маленькой женщиной среднего возраста; усевшись перед огнем по-восточному, на корточках, и поклонившись, она впилась взглядом в барона. Лицо ее было белее и тоньше, чем у типичной монголки, глаза черные и проницательные. Одеждой она напоминала цыганку. Позже я узнал, что она слыла у бурятов великой гадалкой и прорицательницей, по матери в ней текла цыганская кровь. Женщина вытащила из сумы небольшой мешочек, извлекла из него пучок сухой травы и птичьи кости. Бросая в огонь траву, она что-то шептала себе под нос. По юрте распространилось пряное благовоние, от которого у меня закружилась голова и застучало сердце. Трава сгорела, и тогда гадалка положила на угли птичьи кости и стала осторожно переворачивать их с боку на бок бронзовыми щипцами. Когда они почернели, женщина начала внимательно их изучать; лицо ее все больше мрачнело, а затем исказилось страхом и болью. Сорвав с головы платок, она задергалась в судорогах, отрывисто выкрикивая отдельные слова:

— Вижу… Вижу Бога войны… Жизнь уходит из него… ужасно… Потом тень… черная, как ночь… Тень… Осталось сто тридцать шагов… И мрак… Больше ничего… Я ничего не вижу… Бог войны исчез…

Барон понурил голову. Женщина упала навзничь, раскинув руки. Казалось, она была в глубоком обмороке, но мне почудилось, что из-под ресниц блеснул на мгновение живой зрачок. Два бурята вынесли безжизненное тело, а в юрте князя воцарилось молчание. Наконец барон Унгерн вскочил на ноги и стад кружить вокруг жаровни, что-то шепча. Затем, остановившись, быстро заговорил:

— Я умру! Умру!.. Но это неважно, неважно… Дело начато, и оно не погибнет… Я предвижу, как оно будет продвигаться. Потомки Чингисхана разбужены. Невозможно погасить огонь в сердцах монголов! В Азии возникнет великое государство от берегов Тихого и Индийского океанов до Волги. Мудрая религия Будды распространится на северные и западные территории. Дух победит! Появится новый вождь — сильнее и решительнее Чингисхана и Угедей-хана, умнее и милостивей султана Бабера[44]; он будет держать власть в своих руках до того счастливого дня, когда из подземной столицы поднимется Царь Мира. Почему, ну почему в первых рядах воителей буддизма не будет меня? Почему так угодно Карме? Впрочем, значит, так надо! А России нужно прежде всего смыть с себя грех революции, очиститься кровыо и смертью, а все признавшие коммунизм должны быть истреблены вместе с их семьями, дабы вырвать грех с корнем.

Барон взмахнул рукой, как бы отдавая последнее приказание или наставление кому-то невидимому. Занимался новый день.

— Мне пора! — сказал генерал. — Я оставляю Ургу.

Он крепко пожал нам руки и добавил:

— Прощайте навеки! Пусть я умру ужасной а смертью, но прежде устрою такую бойню, какую мир еще не видел — прольется море крови.

Дверь юрты захлопнулась — барон ушел. Больше я никогда его не видел.

— Мне тоже пора — я уезжаю сегодня.

— Знаю, — отозвался князь, — именно поэтому генерал и оставил вас со мной. У вас будет еще один попутчик — военный министр Монголии. Это крайне важно для вас. — Джам Болон произнес последнюю фразу, делая акцент на каждом слове. Я не задавал никаких вопросов, привыкнув уже к атмосфере загадочности в этой стране, полной таинственных духов — добрых и злых.

«Человек с головой, похожей на седло»

Напившись чаю в юрте Джам Болона, я направился верхом к себе на квартиру, чтобы собрать немудреные пожитки. Лама-тургут был уже там.

— С нами поедет военный министр, — прошептал он. — Так надо.

— Хорошо, — отозвался я и поехал предупредить Олафсена. Тот же неожиданно объявил, что намеревается задержаться в Урге еще на несколько дней. Роковое решение, как я узнал спустя месяц: Сепайлов, оставшийся после отъезда барона Унгерна комендантом Урги, расстрелял его. Место торговца занял в нашем отряде военный министр — крепкий молодой монгол. Примерно в шести милях от города нас нагнал автомобиль. Заметив его издали, лама весь как-то съежился и взглянул на меня со страхом. Оказавшись снова в привычной атмосфере опасности, я расстегнул кобуру и спустил револьвер с предохранителя. Автомобиль остановился рядом с нашим караваном. В нем сидел, широко улыбаясь, Сепайлов вместе со своими палачами — Чистяковым и Ждановым. Сепайлов любезно приветствовал нас, поинтересовавшись:

— Вы будете менять лошадей в Казахудуке? Мы доберемся туда по этой дороге? Мне нужно нагнать посланца, а я толком не знаю пути.

Военный министр заверил его, что мы будем в Казахудуке уже к вечеру, и подробно объяснил дорогу. Вскоре мотор заглох вдали, а когда автомобиль появился вновь на горизонте, еле заметный на вершине холма, близ перешейка, министр приказал одному из монголов поскакать вперед и проверить, не остановилась ли машина по другую сторону горы. Монгол, стегнув своего скакуна, умчался. Мы медленно продвигались вперед.

— Что случилось? — спросил я. — Объясните, пожалуйста.

И тут министр рассказал мне, что Джам Болону вчера доложили, что Сепайлов собирается убить меня в пути. Он подозревал, что именно я настроил против него барона. Джам Болон тут же доложил барону о возможном покушении, и тот распорядился выделить для моей защиты дополнительных людей. Тем временем вернулся посланный на разведку монгол; по его словам, ничего, подозрительного он не обнаружил.

— А вот теперь, — сказал министр, — мы поедем совсем другим путем, и пусть полковник тщетно поджидает нас в Казахудуке.

Мы повернули на север, к Ундур-Добо, и к вечеру добрались до урочища местного князя. Здесь мы расстались с министром, получили свежих лошадей и продолжили наш путь на восток, оставив позади «человека с головой, похожей на седло», против которого меня так упорно предостерегал старик предсказатель близ Ван-Куре.

Через двенадцать дней благополучного, без всяких приключений путешествия мы вышли к одной из станций Восточнокитайской железной дороги, откуда я с непривычным ощущением позабытого комфорта последовал в Пекин.

Удобно расположившись в фешенебельной пекинской гостинице и постепенно утрачивая внешние признаки скитальца, охотника и воина, я, однако, все еще находился под сильным впечатлением девяти дней, проведенных в Урге в обществе барона Унгерна, «Живого Бога войны». Обращали мои мысли к тем дням и газеты, подробно описывавшие кровавый марш барона по Прибайкалью. Даже теперь, по прошествии семи месяцев, эти безумные ночи, полные вдохновения и ненависти, стоят у меня перед глазами.

Предсказание сбылось. Приблизительно сто тридцать дней спустя большевики захватили в плен барона Унгерна, преданного своими офицерами. По слухам, его казнили в конце сентября.

Барон Унгерн фон Штернберг… Кровавым мечом карающей Кармы прошел он по Центральной Азии. Что оставил он после себя? Его приказ по армии заканчивался словами из Откровения святого Иоанна Богослова:

— Не сдерживайте своей мести, пусть прольется она на осквернителей и убийц души русского народа! Революцию нужно искоренить на земле. Именно против нее предостерегал нас святой Иоанн Богослов в своем «Откровении»: «И жена была облечена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых…»

Документ этот — свидетельство русской и, возможно, мировой трагедии.

Но остались и более впечатляющие следы.

В бурятских, монгольских и джунгарских юртах, у киргизских, калмыцких и тибетских костров стали слагать легенды об этом сыне крестоносцев и пиратов: «Пришел с севера белый воин и призвал монголов разбить цепи рабства, сковавшие свободолюбивый народ. В воина вселилась душа Чингисхана; он предсказал приход могучего вождя, который много сделает для торжества чистой буддийской веры и прославит потомков Чингисхана, Угедей-хана и Ху-билая».

Да сбудутся его слова! Что ж, на земле воцарился бы мир, если бы азиаты показали себя учениками мудрых правителей — Угедея и султана Бабера, а не действовали, одержимые «злыми демонами», во власти которых пребывал разрушитель Тамерлан.

Живой будда

«В саду счастья и радости»

В Монголии — стране чудес и тайн — живет хранитель всего неразгаданного и неизвестного: Живой Будда Его Святейшество Джебтсунг Дамба хутух-тахан, или богдо-гэгэн, первосвященник Та-Куре; Богдо — это воплощение бессмертного Будды, представитель непрерывной, таинственно продолжающейся линии теократических властителей, царствующих с 1670 г. и хранящих облагораживающий дух Будды-Амитабы и Хан-ра-зи, «милосердного духа гор».

С Живым Буддой связано все: мифы о солнце, чары таинственных вершин Гималаев, рассказы об индийских пагодах, суровое величие монгольских императоров — властителей над всей Азией, — странные легенды китайских мудрецов, мысли браминов, строгие нравы монахов добродетельного ордена, месть вечно странствующих воинов-олетов со своими ханами — Батур Хун Тайги и Гуши, гордые заветы Чингисхана и Кублай-хана, реакционное, клерикальное мировоззрение лам, суровость основателя желтой секты Паспы и тайны тибетских королей, родоначальником которых был Сронг-Цан-Гампо.