Антонио Табукки – Индийский ноктюрн (страница 2)
– Женщины в гостиной на втором этаже, – уточнила она и на этом закончила.
Я вынул из кармана письмо и показал ей имя, которым оно было подписано. Я знал это имя наизусть, но во избежание разночтений решил показать его написание. «Вимала Сар, – произнес я. – Пригласите подняться ко мне в номер девушку по имени Вимала Сар».
Она бросила быстрый взгляд на парней, расположившихся на диване.
– Вимала Сар здесь больше не работает, – сказала она. – Уволилась.
– Куда?
– Понятия не имею, – ответила консьержка. – Но у нас есть девушки и покраше ее.
Я подумал, что этим путем мало чего добьюсь. Краем глаза уловил движение парней на диване, но, может быть, мне это показалось.
– Разыщите ее и приведите ко мне, – сказал я быстро, – я буду ждать в номере. – К счастью, в кармане у меня оказались две двадцатки в долларах. Я сунул их под цветные камешки и взял чемоданчик. Пока я поднимался по лестнице, меня осенила убогая мысль, продиктованная чувством страха: – В моем посольстве знают, что я остановился здесь, – сказал я так, чтобы было слышно.
Номер казался чистым. Стены выкрашены в салатовый цвет, на них эстампы с эротическими скульптурами из храмов Кхаджурахо, как мне показалось, но рассматривать их не было сил. Кровать была совсем низкая, рядом с ней продавленное кресло и гора разноцветных подушек. На ночном столике стояли безделушки недвусмысленной формы. Я разделся и достал чистое белье. Ванная представляла собой конуру, выкрашенную эмалевой краской, на двери ее висел плакат с блондинкой, оседлавшей бутылку «кока-колы». Плакат пожелтел от времени и был засижен мухами, блондинка была с прической а-ля Мэрилин Монро, в стиле пятидесятых годов, что лишь усугубляло его неуместность. В ду́ше не было насадки, торчала одна труба, из которой на высоте головы била струя воды, но вымыться сейчас было самым большим моим вожделением: у меня за плечами восемь часов полета, три часа в аэропорту и проезд через весь Бомбей.
Не знаю, сколько времени я проспал. Может, часа два, может, больше. Когда меня разбудил стук в дверь, я машинально пошел открыть, даже не отдавая себе отчета, где нахожусь. Девушка вошла в номер с легким шелестом. Она была невысокого роста, в потрясающем сари. Вся в поту, тушь для ресниц расплылась в уголках ее глаз. Она сказала: «Добрый вечер, мистер, я – Вимала Сар». Она стояла посередине комнаты, опустив глаза и плотно прижав к себе локти, словно я должен был ее оценить.
– Я друг Ксавье, – сказал я.
Она подняла глаза, и на ее лице я прочел удивление. Я взял с комода написанное ею письмо. Она посмотрела на него и расплакалась.
– Как он оказался в этом месте? – задал я ей вопрос. – Что он здесь делал? Где он сейчас?
Она стала приглушенно всхлипывать, и я понял, что задал сразу слишком много вопросов.
– Успокойтесь, пожалуйста, – произнес я.
– Когда он узнал, что я написала вам письмо, он сильно рассердился, – сказала она.
– А почему вы мне написали?
– Потому, что нашла ваш адрес в записной книжке Ксавье, – ответила она, – я знала, что вы с давних лет были большими друзьями.
– И почему он рассердился?
Она закрыла рукой рот, словно чтобы сдержать новый взрыв слез.
– В последнее время он стал невыносим, – сказала она, – он был болен.
– Чем он занимался?
– Торговлей, – ответила она, – не знаю, он ничего мне не рассказывал в последнее время, как будто его подменили, он перестал быть хорошим.
– А торговал-то он чем?
– Не знаю, – повторила она, – он мне ничего не рассказывал, молчал целыми днями, потом внезапно становился беспокойным и срывался по пустякам.
– Когда он приехал сюда?
– В прошлом году, – сказала она, – переехал с Гоа, с ними он вел торговлю, а потом заболел.
– С кем с
– С ними, из Гоа, точнее не знаю. – Она присела на диванчик возле кровати, слезы прекратились, она казалась спокойней. – Давайте выпьем, – предложила она, – в этом шкафчике есть напитки, пятьдесят рупий каждый.
Я подошел к шкафчику и взял бутылочку с оранжевым содержимым, мандариновым ликером.
– Но кто эти люди из Гоа, – снова спросил я настойчиво, – не помните ни одного имени, любое, хоть какое-нибудь?
Она помотала головой и снова расплакалась.
– Они были из Гоа, это все, что я знаю. Он был болен, – повторила она.
Призадумалась и тяжело вздохнула.
– Порой казалось, ему стало все безразлично. Включая меня. Единственное, что его еще как-то приободряло, были письма из Мадраса, но на следующий день он снова становился безразличен.
– Что за письма?
– Письма из Мадраса, – повторила она с наивностью, словно этой информации было вполне достаточно.
– Но от кого? – продолжал я настойчиво. – Кто ему писал?
– Этого я не знаю, – сказала она, – из какого-то общества. Я не читала ни одного, он не показывал.
– Но он на них отвечал? – снова спросил я.
Вимала задумалась.
– Да, отвечал, думаю, что да, писал по многу часов.
– Умоляю вас, – сказал я, – напрягитесь, вспомните, что это было за общество?
– Понятия не имею, – ответила она, – думаю, какое-то научное, но точно не знаю, мистер. – Она опять замолчала, а потом говорит: – Он по натуре был добрый, хотел всем добра, но таким, как он, натурам выпадает злосчастная судьба.
Она сидела, сцепив руки, у нее были длинные, красивые пальцы. Потом взглянула на меня с каким-то облегчением, словно ей что-то вспомнилось.
– Theosophical Society, – сказала она и впервые за все время улыбнулась.
– Послушайте, – сказал я ей, – расскажите мне все по порядку, все, что помните, все, что можете рассказать.
Я принес ей еще бутылочку. Она выпила и стала говорить. Рассказ был длинный, многословный, с деталями и подробностями. Она мне рассказала все про их историю, про улицы Бомбея, про поездки на праздники в форт «Бассейн» и на остров Слонихи; о том, как они проводили время после полудня, лежа на траве в парке «Виктория-гарден», о том, как плавали на пляже Чаупатти под первыми муссонными дождями. Я узнал, что Ксавье научился смеяться, и о том, что вызывало в нем смех; как ему нравились закаты над Оманским заливом, когда на заходе солнца они гуляли по берегу вдвоем. Эту историю она обильно сдобрила интимными подробностями. Ведь это была история любви.
– Ксавье много писал, знаете? – рассказывала она. – Но в один прекрасный день сжег все написанное. Прямо здесь, в этой гостинице, взял медный таз и в нем все сжег.
– Почему? – спросил я.
– Он был болен, – сказала она, – таким натурам, как он, выпадает злосчастная судьба.
Когда Вимала ушла, ночь, должно быть, подходила к концу. Я не смотрел на часы. Задернул шторы на окне и нырнул в кровать. Перед тем как уснуть, я услышал долетевший издали крик. Может, это кто-то молился или взывал к зарождавшемуся дню.
II
– Как его звали?
Я ответил:
– Его звали Ксавье.
– Миссионер? – спросил он. Потом сказал: – Конечно, не англичанин, верно?
– Верно, – сказал я, – он португалец, но не миссионер, португалец, потерявшийся в Индии.
Доктор согласно покивал. Он был в паричке из черных волос, который съезжал набок при любом движении головы.
– Много людей теряется в Индии, – сказал он, – кажется, эта страна создана специально для этого.
Я сказал: «Увы». И взглянул на него. Он тоже посмотрел на меня с беззаботным видом, словно находился тут случайно, и вообще все случайно, потому что так и должно было быть.
– Вам известна его фамилия? – спросил он. – Иногда это помогает.
– Джаната-Пинто, – сказал я, – у него были старые индийские корни, думаю, что один из его предков был из Гоа, так, во всяком случае, он утверждал.
Доктор кивнул, как бы говоря, что этого достаточно; но это было явно не то, что он действительно хотел сказать.
– Наверняка здесь должен быть архив, – заметил я, – во всяком случае, очень надеюсь.