Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 77)

Кое-какие газеты пишут о провале трансатлантической линии, и Мермоз приходит в бешенство. Именно те, кто превозносил до небес пробный полет, цель которого – как раз обнаружить подобного рода недостатки и исправить их, теперь вешают на него всех собак и рисуют безжалостные карикатуры: он сидит не в самолете, а в гигантской улитке. И все это угрожает запугать и повернуть вспять переменчивую волю политиков.

Чтобы отвлечься во время вынужденного простоя, он со всей страстью занимается спортом. Снова уминает тортильи из шести яиц. Снова громко хохочет по ночам в квартале Рибейра, где сколько угодно рома и женщин цвета рома. Он опять в Бразилии – там, где встретил Жильберту, но ему кажется, что с тех пор утекло слишком много воды. Иногда у Мермоза голова идет кругом от собственной жизни, от поездки в поезде, несущемся с такой скоростью, что взглянешь в окно – а все уж позади.

Почта задержалась на месяцы. Тот самый провал, которого ждали многие, чтобы закрыть ему путь.

Вернувшись на аэродром Сенегала после перелета с заглохшим над океаном мотором, что сильно трепало нервы всем членам экипажа до самого конца полета, и едва ступив ногой на полосу, он получает сообщение: компании «Аэропосталь» больше нет. Правительство распорядилось о слиянии нескольких компаний: «Эр Орьан», «Фарман», «Эр Уньон», СИДНА и «Аэропосталь». Объединенная новая компания, единственная и под контролем государства, получила имя «Эр Франс».

А стоит ему вернуться домой, как приходит разрисованное обезьянками письмо от Тони, в котором он пишет, что ему заказывают предисловия для книг, статьи для журналов и даже предложили создать сценарий кинофильма, но больше всего ему хочется снова летать. Гийоме поставили на линию в Оран. Тот писать не любит, но через приятелей шлет ему приветы.

Административные баталии приобретают новый размах. Мермоза приглашают на встречи самого высокого уровня с новыми руководителями огромной государственной компании, зовут на светские коктейли с мужчинами во фраках и дамами с веером, где его чествуют как трансатлантического пилота. Но его не слушают: он хочет не почестей, он хочет самолеты, чтобы двигаться дальше.

Наконец его ставят во главе почтовых перевозок между Францией и Америкой, однако флот годных для этих целей аппаратов не предоставлен: только гидропланы и слегка модифицированные обычные самолеты. Это халтура. Но что его больше всего ужасает: политики как с писаной торбой носятся со своим планом союза с германской «Люфтганзой». На одном из светских раутов, в котором принимает участие министр воздушного флота Пьер Кот, Мермоз идет к группе гостей, где видит министра и просит его о минутном разговоре тет-а-тет. И когда горничная закрывает дверь кабинета и оставляет их наедине, Мермоз преображается: светская маска сменяется серьезностью на лице.

– Как же это возможно, что правительство готовит договор с «Люфтганзой»? Вы собираетесь отдать немцам все линии, которые мы разрабатывали годами, которые с таким трудом открывали! Это неприемлемо!

– Ваш тон также неприемлем, месье Мермоз. Но я не буду принимать его во внимание, потому что знаю, что вы действуете из лучших побуждений. Порой политика – вещь сложная, поверьте мне.

– Мне очень жаль, лично против вас я ничего не имею, месье Кот. Но всю свою молодость я метр за метром прочесывал небо и не соглашусь на то, чтобы труд и жертва стольких людей были кому-то подарены, уж не знаю за какие синекуры.

– Вы вольны соглашаться или не соглашаться.

Мермоз выходит из кабинета, надевает пальто и шляпу. Из этого дома он прямиком направляется в редакцию газеты «Пари-Суар», повидать своего приятеля Жозефа Кесселя, журналиста, во время войны бывшего авиатором. Кессель относится к Мермозу с восхищением и скоро встает на его сторону. Оттуда Мермоз идет в редакцию «Лё-Матан». Он обходит редакции всех газет, положив начало кампании против соглашения с немецкой фирмой, что разжигает горячую полемику. Раздаются голоса, что во главе министерства воздушного флота должен стоять человек военный, а не гражданский, обучавшийся пилотированию на воскресных уроках уже в должности министра.

Мермоз не хотел полемики, он только хотел летать. Однажды вечером, когда настроение у него хуже некуда, на площади Трокадеро он встречает одного бывшего пилота «Линий», удалившегося уже на покой. Тот, похоже, очень спешит, хоть и останавливается на секунду поздороваться. И говорит, что идет послушать людей, предлагающих новые идеи возрождения страны, и почему бы ему не пойти с ним. Мермоз пожимает плечами и решает пойти.

В салоне на улице Коперника они проходят мимо сидящей на рецепции женщины, она что-то вяжет крючком, проходят мимо столов, за которыми играют в карты мужчины, и наконец оказываются в актовом зале, где все ряды стульев уже заняты, а за ними, в самом конце зала, многие стоят. Со сцены вещает человек в костюме, с высоким лбом и коротко стриженными волосами, уложенными при помощи бриолина в аккуратную прическу.

– Кто это?

– Президент, месье Де-ля-Рок.

Кто-то поворачивается к ним, поправляя: «Полковник Де-ля-Рок». Другие на них шикают, требуя тишины.

– Дегуманизация капитализма при полном попустительстве со стороны погрязшего в коррупции парламента подрывает основы справедливого социального устройства общества в этой стране. Зачем нам парламент, который стоит нам сотни тысяч франков, если он не способен защитить интересы наших работников сельского хозяйства? Он ведет нас к краю пропасти. А на дне этой пропасти нас ожидают те самые бессовестные коммунисты, что оскотинивают людей, что не верят ни в семью, ни в свободу. Мы должны потребовать от политиков большей благопристойности и жесткости по отношению к тем, кто посягает на права трудящихся, на предприятия и честных людей, создающих величие этой страны. Мы не можем допустить ни еще большей продажности, ни еще большего небрежения со стороны политиков-коммунистов, не уважающих ценности, которые и создали величие Франции: свободы, справедливости и законности. У Москвы щупальца длинные. Если мы не сольем наши голоса в один общий голос и не остановим хаос, овладевающий всем вокруг, мы ослабнем. А слабость – это смерть нации.

На несколько секунд его речь прерывается бурными аплодисментами.

– В Германии национал-социалистической партии удалось разбудить и привести в движение спящую страну. Неужели же мы не способны сделать то же самое здесь, во Франции? Неужели они лучше нас? Нам здесь с лихвой хватит таланта и гордости, чтобы сделать это, сделать вдесятеро больше!

Вновь аплодисменты. Мермоз не аплодирует. Он загипнотизирован.

Глава 71. Тулуза, 1934 год

Вот уже два года, как Тони не летает. В один невзрачный серый вечер, когда он машинально перелистывает поэтический сборник, содержание которого никак его не трогает, ему приходит телеграмма, неожиданно уносящая его в прошлое: «На следующей неделе вам следует явиться на завод Латекоэра в Тулузе. Вы приступаете к работе летчиком-испытателем опытных образцов. С уважением, М. Дора».

Книжка отброшена в сторону.

– Телеграмма месье Дора, безо всяких там громких слов, это и есть поэзия!

Консуэло, увлеченно разыгрывавшая партию бриджа с друзьями, подбегает узнать, что случилось.

– Дора вызывает меня в Тулузу – я стану летчиком-испытателем! Поедешь со мной?

Консуэло широко, словно филин, открывает глаза.

– В Тулузу? Ни в коем случае, дорогой. Ты же знаешь – я ненавижу маленькие города. Ненавижу все маленькое.

Тони обреченно склоняет голову. Из гостиной звучат обращенные к ней настойчивые призывы вернуться.

– Выезжаю в Монтодран.

– Прямо сейчас?

– На самом деле я уже уехал.

У месье Дора несколько новых седых прядей и лишний килограмм веса. Но взгляд его горит по-прежнему.

В ангаре Тони встречается с механиком производства Латекоэра, одним из тех, кто работает там всю жизнь. В руках у него разводной ключ, а из заднего кармана рабочего комбинезона свисает замасленная тряпка – точно так же, как при их прошлой встрече пять лет назад. Пока он и его коллеги-пилоты сто раз мотались в Африку и обратно, летали в Патагонию и в Анды, этот человек преодолевал расстояния не больше, чем тридцать шагов по длине ангара, в котором он работает.

– Мишле… Чем же ты все эти годы занимался?

– Чем и обычно, месье Сент-Экс. Работал.

– Но удалось ли тебе хоть раз полетать на самолете?

– О да, месье Сент-Экс! Как-то раз возникла непредвиденная ситуация, и для срочного ремонта меня отправили на самолете в Барселону.

– Так, значит, вы пролетали над Пиренеями!

– Думаю, да.

– И что вы ощутили, летя над горами?

– Ну… не помню, месье Сент-Экс. Я ведь в пути спал.

Есть вещи, недоступные пониманию Тони. Он остается в задумчивости, пока механик удаляется мягкой поступью верблюда.

Самый важный день своей жизни Мишле просто-напросто проспал!

Хотя, с другой стороны, думает он, это еще нужно понять, что есть самое важное. Для Мишле важностью обладает какая-нибудь там гайка, которая не желает откручиваться. Борьба с этой гайкой, которая потребует от него всего его мастерства, сил, терпения и ловкости, лично для него – истинное сражение. Мишле проживает приключения самого рискового пилота, лежа на испачканном смазкой полу мастерской.