Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 54)

– Южный почтовый.

И тут же решает, что таким будет название его романа.

В Париже он чувствует себя призраком. Большинства его друзей здесь нет: кто-то в отъезде, кто-то перебрался жить в другие места. Город полон людей, но своего места он среди них не находит. Сидя на террасе кафе на площади Согласия, он ждет Жана Прево, редактора того литературного журнала, в котором был опубликован его первый рассказ, того человека, кто в наибольшей степени подтолкнул его к писательству. И не может не смотреть с некоторым неудовольствием на всех этих проходящих туда и сюда мужчин в темных шляпах и женщин в ярких костюмах.

И вот появляется Прево, корпулентный и моложавый, и встает перед ним в боксерскую стойку, ожидая, что Тони ответит ему защитной позой. Тот это и делает, но как-то вяло.

– Что, не понравился тебе твой первый день в Париже?

– Да посмотри на этих людей: только и делают, что снуют из норки своей квартиры в норку конторы.

– А что в этом плохого?

– Это ужасно! И это все, что может предложить Париж? Жизнь чиновников?

– Выпьем же за это, – по-клоунски говорит Прево. И вызывает на лице Тони улыбку.

– Иногда я принимаю себя слишком всерьез, так?

– А порой – слишком уж в шутку! Ну и что!

Прево предлагает следующий тост – за его возвращение. А потом Тони поднимает еще один – за женщин с маленькой ножкой. Прево пьет за авиаторов-почтовиков, а Тони отвечает ему: за всех тех, кто не устает поднимать тосты.

Кальвадос – неплохое лекарство от меланхолии.

Прево в ту же ночь с увлечением прочитывает «Южный почтовый» и лично рекомендует роман к публикации издателю Гастону Галлимару. Он знает, что повествование не очень крепко сшито, местами даже несколько бессвязно, что все пропитано лиризмом, который превращает Женевьеву в принцессу из волшебной сказки. Но есть в этих страницах нечто такое, что неотвратимо завораживает издателя.

Глава 49. Буэнос-Айрес, 1929 год

В порту Бордо Тони поднимается на борт корабля, направляющегося в Буэнос-Айрес. Он прикупил себе несколько костюмов, пару шляп от Борсалино и наручные часы «Бенрус» с отдельным табло для секундной стрелки. С тем, что он скопил в Кап-Джуби, да еще и при повышении зарплаты с его переходом на должность ответственного за линию в Америке, его карманы в первый раз в жизни лопаются от денег. Но, несмотря на горы сладостей, которые он купил своим родным и упаковал в чемодан, самое ценное, с чем он покидает Европу, это нежность его матери и контракт с Галлимаром на публикацию «Южного почтового».

Все восемнадцать дней морского пути он курит на палубе, проходит автодидактический курс дегустации коктейлей и развлекает ребятишек карточными фокусами. Поглядывает на юных девушек в салоне, но внезапно к нему приходит осознание того, что он уже не так молод. Волосы начинают светлеть, да и поддержание веса тела в рамках требует определенных усилий.

– Пожелай Господь, чтобы французы оставались тощими, не появились бы круассаны! – радостно восклицает он за завтраком, к удовольствию сотрапезников.

День за днем он, опершись о борт трансатлантического лайнера, проводит целые часы, наблюдая за волнами. Пассажиры с любопытством поглядывают на этого высокого курносого мужчину, безупречно одетого и, похоже, одинокого, который, думая о чем-то своем, глядит на волны и порой аплодирует волне с гребешком, словно смотрит балет.

В эти дни его воспоминания о Лулу подобны приливам и отливам. Приходят и уходят. Нарастают и отступают.

В один из таких дней он обдумывает посвящение к «Южному почтовому». Конечно же, он посвятил роман Лулу. Однако она не ответила на его письмо, в котором он спрашивал, согласна ли она на то, что ее имя появится в книге. И он задается вопросом, не будет ли это неуместным теперь, когда она мать семейства. Мучается сомнениями, но в конце концов решает послать телеграмму в издательство и попросить, чтобы посвящение убрали. Это вообще-то не так важно. Она поймет. Вся книга посвящена ей.

Проходит еще несколько дней, и на горизонте показывается земля. Широченный залив Рио-де-ла-Плата медленно подводит лайнер к порту Буэнос-Айреса, что стряхивает дремоту, вырастая из глубины темных вод. Пассажирскому терминалу отведен отдельный причал, в отдалении от несколько потрепанных навесов. Крики чаек кажутся Тони дурным предзнаменованием. Толпа людей на пристани: некоторых пассажиров встречают, и Тони с грустью наблюдает за радостными объятиями, блеском в глазах, искренними проявлениями эмоций встречающих и встречаемых. Само прибытие туда, где тебя никто не ждет, неизменно покрывается патиной грусти.

Носильщик следует за ним по терминалу, толкая тележку с его чемоданами. Его взгляд задерживается на солдате аргентинской армии, который бросает на землю вещмешок и стремглав бросается навстречу миловидной девушке с детской челкой, что бежит к нему. Добежав, оба останавливаются в нескольких сантиметрах и смотрят друг на друга с таким счастьем во взоре, что даже не решаются прикоснуться, чтобы его не вспугнуть. Тони кажется, что он свидетель импровизированной свадьбы у причала. Даже чего-то лучшего, чем свадьба. Он так погружен в созерцание этой встречи, что не замечает, как кто-то подходит к носильщику и, протягивая банкноту, знаками показывает ему, чтобы тот испарился. Происходит смена толкающего тележку носильщика: теперь он другой – выше и шире. И спрашивает у него по-испански, но с сильным французским акцентом:

– Где гребаный сеньор пожелает сгрузить эти чертовы чемоданы?

Тони вздрагивает и, ошарашенный, оборачивается. На носильщике твидовый пиджак с красным шарфом. А следом за ним – еще один красавец. Из его губ падает сигарета.

– Будут еще распоряжения?

Мермоз разражается оглушительным хохотом, а Гийоме торопится его обнять.

– Черт побери, Тони, эта тележка весит тонну. У тебя багажа как у русской балетной труппы. Каким дьяволом набил ты эти чемоданища? Песком из барханов?

– Кое-чем получше.

Он снимает с тележки один из чемоданов и укладывает его на влажные плитки причала. Откидывает крышку, и глазам изумленной публики открывается, что он полон бутылками шампанского «Крюг». И прежде, чем его друзья приходят в себя, Тони вынимает из деревянного футляра набор бокалов и откупоривает одну из бутылок. Люди оборачиваются и с удивлением наблюдают эту сцену.

Шампанское теплое, но для них – божественного вкуса.

Двое из тех, кто глазеет на них, это статный военный и девушка с челкой. Тони достает еще одну бутылку и направляется в их сторону. На своем ломаном испанском он просит их принять ее.

– Это мой свадебный подарок.

– Вы угадали, сеньор! Но как вы узнали, что я женюсь? – наивно вопрошает солдат.

Тони переводит взгляд на симпатичную девушку: она зарделась от смущения, но разговор ее забавляет.

– Да потому что ты стал бы безумцем, если б этого не сделал!

Три летчика садятся в такси, до самой крыши нагруженное чемоданами. Друзья забронировали Тони номер в отеле «Мажестик».

Этой ночью Мермоз ведет их на экскурсию по самым шумным заведениям Буэнос-Айреса.

– Жан, а ты как – еще не остепенился? Не пристроил голову, как говорят испанцы? – интересуется Тони.

– Все верно. Голову пристроил. Но не остальные части тела!

По дороге он говорит друзьям, что когда летает в Бразилию, то неизменно идет к Жильберте, и что при этом все вокруг как будто стихает, воцаряется мир и спокойствие, и что в ней он обрел ту тихую любовь, которой жаждал всю жизнь. Но у Мермоза такие аппетиты, что жить одной жизнью ему недостаточно.

В питейных заведениях с приглушенным освещением и бутылками ликера на столиках женщины, как помешанные, бросаются ему в объятия, а он только хохочет. Тони кажется, что весь мир вращается вокруг него, как карусель, виной чему, по-видимому, виски с содовой. Когда Мермоз уже погребен под женщинами, одна из них с кокетливой улыбкой поворачивается к его спутникам. Гийоме с любезной улыбкой говорит «нет». Под слоем косметики и тушью на бесконечных ресницах они прячут трогательную хрупкость. Тони они кажутся полевыми цветами на обочине дороги. Он с первого взгляда влюбляется сразу во всех и выходит из заведений с татуировками губной помадой во весь лоб.

Когда бары уже закрыты, они доходят до Агуэро, сворачивают на Корьентес и добираются до скромных забегаловок вокруг «Продовольственного рынка», где доставщики товара заправляются перед началом трудового дня еще до рассвета. Сидя на табурете и едва удерживая равновесие, Тони указывает рукой на старое зеркало за стойкой, на котором хозяин заведения записывает меню дня. И промеж строчек перечня цен на тушеное мясо и супы угадываются три несколько смазанные головы.

– Эти вон там, это мы.

– Грандиозное открытие! – подтрунивает Мермоз.

– Я хотел сказать, что мы настоящие – не те, что сидим здесь, а те, что смотрят на нас из зеркала.

Гийоме скашивает на него взгляд. Он Тони не понимает, а в этот час даже не хочет прилагать усилия, чтобы понять. Мермоз, наоборот, обводит его заинтригованным, преувеличенно театральным взглядом.

– Если те, что в зеркале, настоящие, то мы-то, черт возьми, кто такие?

– Вот в этом-то и вопрос, Жан, только ответа у меня нет. Я не смогу это хорошо объяснить, но каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я вижу там другого, не себя. И если это он Антуан де Сент-Экзюпери, то тогда я – самозванец. Потому что я не он… Следишь за моей мыслью?