Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 39)

– Попрошу прислать вам из центра новые комбинезоны.

– Да не, не надо, Сент-Экс! Лучше попроси, чтобы нам зарплату повысили.

Он морщится. Оба механика частенько отлучаются в город мавров, если можно назвать городом несколько глинобитных домиков, навесов и грязных кибиток, сгрудившихся в паре километров от воинской части, что испанцы называют Вилья-Бенс, в честь одного из своих генералов. Тото тратит почти половину своего жалованья на выпивку, а остаток – на женщин. Жан-Луи – на женщин, а что останется – на выпивку.

Два «Бреге» появляются в зоне видимости аэродрома, а механики как ни в чем не бывало продолжают сидеть.

– Давайте! Бегом! Горючее!

Механики что-то бурчат себе под нос. Встают не торопясь, неохотно.

Самолет раскачивается в воздухе под порывами ветра и садится на полосу, несколько раз подпрыгнув.

Тони бежит к машине и добегает как раз в ту секунду, когда из кабины выпрыгивает Ригелль.

– Добро пожаловать в Кап-Джуби!

– Горючее!

– Уже везут.

Но Ригелль его не слышит, он ринулся прочь, чтобы отбежать на несколько метров от самолета и отлить. Вскоре возвращается, несколько успокоившись. Летчик из самолета сопровождения, что приземлился сзади, тоже уже здесь.

– У вас десять минут. Я вам приготовил кофе, а еще есть лепешки с медом.

– Только кофе, Сент-Экс. Через пять минут нам нужно взлетать, из графика выбились – запаздываем.

Тони смотрит на часы и беззаботно машет рукой.

– Всего-то на четверть часа.

– Но ты же знаешь, каков наш месье Дора. Две недели назад я прилетел в Касабланку с часовым опозданием, так он мне штраф вкатил – минус четыре дня месячной оплаты.

– Слегка с перебором.

– Слегка? Да это же грабеж! Я каждый день жизнью рискую из-за этой почты и всего-то раз прилетел на пятьдесят гребаных минут позже из-за сильного ветра прямо в морду. Я что, за ветер должен отвечать? Что я-то могу сделать, если ветер меня тормозит?

– И ты ему это сказал?

– Естественно.

– И что он тебе ответил?

– Что, если встречный ветер сильный, нужно в рейс вылетать раньше. Черт подери! Да разве мы и так не делаем уже все, что можно?

Тони кивает, и тут Ригелль понимает, что уже поздно.

– Давай-давай! Горючее! Что там с твоими механиками? Спят на ходу, что ли?

Самолеты взлетают и теряются в небе. И нет уже ни оглушительного рева моторов, ни сильного ветра с запахом бензина, ни легкого дрожания воздуха. На аэродроме все вновь погружается в тишину и все снова замедляется.

Вечер впереди еще долгий, а голова уже гудит. И Тони принимает решение отправиться в гости в одну из тех палаток неподалеку, в которые испанцы почти не наведываются. У него уже есть опыт, и он утверждает, что, когда ходишь пешком, вскоре начинаешь различать еле заметные дороги пустыни.

Когда впервые оказываешься в пустыне, то видишь только песок и верблюдов. Куда ни взгляни: на север, на юг, на восток и на запад – все кажется одинаковым, монотонным. Но мало-помалу начинаешь примечать кое-какие знаки. Здесь нет табличек с названиями улиц, как в большом городе, но зато есть большие камни, все разной формы, объеденные ветрами и эрозией, есть небольшой пригорок, торчащий горбом, или остатки белого верблюжьего скелета на песке, челюсть которого указывает на восток. Следы караванов образуют дороги с их перекрестками и развилками. Здесь каждый след – нечто очень важное, он может быть видным дни или даже недели, все зависит от песчаных бурь, так что и след его шагов – путеводная нить в лабиринте пустоты.

Особенно ему нравится захаживать в гости к одному из шейхов, туарегу по имени Абдулла Мухтар, который одно время вел торговлю с французским гарнизоном в Алжире и говорит по-французски. Чтобы попасть в его владения, нужно дойти до верблюжьего скелета, потом повернуть на запад и идти четверть часа, пока не дойдешь до трех очень высоких дюн. Оставив эти дюны по правую руку, еще минут через десять дойдешь до зеленоватого пятна посреди царящей вокруг охры. Там и увидишь шатер из козьих шкур, маленький огородик под защитой сложенной из камней стены и кольцо колодца. Несколько коз бродят между высушенными кустиками, общипывая их, и пара мальчишек стремглав несутся к шатру – сообщить о прибытии чужака.

– Салам алейкум! – здоровается Тони.

Из шатра выходит Абдулла Мухтар: высокий, сухопарый, одетый с головы до ног в синее, как это принято у туарегов.

– Алейкум салам!

Тони ему улыбается. И вспоминает свой первый визит. Ему говорили, что Абдулла Мухтар – один из самых влиятельных людей в регионе, он оседлый туарег, у которого есть две вещи, необходимые для выживания в пустыне: колодец с водой и здравый смысл. Он шейх, лидер переменного по численности сообщества маленьких поселений, а среди тех целей, которые поставил перед ним Дора, было и налаживание добрых отношений с местными племенами, чтобы исключить их подрывные действия против самолетов и минимизировать враждебность по отношению к летчикам, если те совершат вынужденную посадку в пустыне. По статистике, на каждые пять полетов «Бреге 14» приходится одна поломка двигателя. Вынужденные посадки на полпути случались постоянно, и риск похищения оставался необычайно высоким.

Когда он первый раз пришел с визитом в шатер почтенного туарега, тот попросил, чтобы гость, не приближаясь, положил оружие на землю, но в ответ услышал, что оружия у того с собой нет. Это изумило бедуина. Он никогда еще не видел западного человека невооруженным. Приятно удивило его и то, что этот высоченный европеец коряво, но все-таки мог произнести несколько фраз по-арабски. Он мог поклясться Аллахом, что никогда еще в жизни не слышал так плохо произнесенных слов своего родного языка, но, будучи человеком степенным, смог оценить старания и вежливость иностранца, который хотя бы попытался их сказать. И только после этого заговорил с пришельцем на совершенно правильном французском. Тони пришел тогда крайне усталым, потому что, сбившись с пути, прошел мимо дважды, и попросил у хозяина воды из колодца.

– Я тебе заплачу, – пообещал он.

Шейх взглянул на него, и во взоре этих черных глаз отразился путь многих поколений жителей пустыни.

– Заплати мне своим благословением.

Тони тогда еще не знал законы туарегов. Есть среди них две никогда не нарушаемые нормы. Во-первых, гостеприимство – это священная обязанность. И если твой заклятый враг, которого ты мечтаешь увидеть мертвым сорок раз подряд, окажется в твоем шатре и в эту минуту появится кто-то еще, вознамерившись на него напасть, туарег отдаст жизнь, защищая своего врага, потому что тот под крышей его дома. А вторая норма гласит: вода – дар Божий, нельзя отказать никому, кто в ней нуждается.

– Рад видеть тебя, Абдулла Мухтар. – И подносит руку к груди.

– И для меня тоже радость – лицезреть тебя, Сентузюпехи.

– Я принес тебе немного сахара – для твоих детей.

– Благодарю тебя. Ты унесешь с собой сегодняшний надой козьего молока.

Если он откажется взять молоко, даже если другого молока в доме нет ни капли, то обидит шейха.

– Да будет так. Я пришел выпить глоток воды, с твоего позволения.

– И зачем же ты шел так далеко, чтобы выпить этой мутной воды?

– Вода, которую нам доставляют в цистерне корабли с Канарских островов, отдает железом и хлоркой.

– Но вода отсюда отдает землей.

– И поэтому она мне и нравится. Земля – это то, что рождает все на свете.

Шейх неторопливо кивает.

– Ты говоришь как мудрец. Совсем не похоже на европейца.

И оба смеются.

Когда гость собирается уходить, Абдулла Мухтар преподносит ему специальный подарок: бурнус. Простой бурнус, немного поистрепавшийся по краям, да и не совсем чистый. В Париже посмеялись бы над такими лохмотьями, ничего не зная о важности такого плаща. Этой вещью шейх дает ему понять: мы принимаем тебя как одного из нас. Когда он придет к кому-то из других бедуинов, те его спросят, откуда у него эта вещь, и выслушают в ответ, что это подарок его друга Абдуллы Мухтара, который он носит с гордостью, – и эти слова распахнут перед ним многие шатры.

Он смотрит на араба. Их разделяют море, континент, бог. Глядя в глаза, они друг друга понимают. Их ничто не разделяет.

Глава 36. Буэнос-Айрес, 1928 год

Входя в офисное здание на улице Реконкиста, Мермоз кладет руки в карманы шерстяного пальто. Навстречу идут две девушки в длинных, колышущихся на ходу юбках, и он одаряет их своей фирменной улыбкой.

За последние месяцы было много всего: ознакомительные полеты, приземления на кишмя кишащие комарами болота посреди бескрайних пампасов, где – куда ни посмотри – глазу зацепиться не за что, а еще – возле затерянных в сельве селений аборигенов, которые, увидев, как он выпрыгивает из кабины самолета, становятся на колени и начинают молиться.

Но из всех гор, над которыми ему приходилось летать, ни одна не вызывала у него столько проблем, как гора из папок, что высится на его столе в кабинете начальника летной службы. Он тяжело вздыхает.

Недели лихорадочной работы: приемка из Франции машин, прибывающих с неизменными задержками, техническое обслуживание моторов, ознакомительные полеты, чтобы лично осмотреть все аэродромы от Аргентины до Бразилии с их взлетно-посадочными полосами, которым неизменно угрожает буйная природа, с жадностью пожирающая расчищенные в сельве пространства, и дождливым климатом, преобразующим почву в жидкую грязь. Однако самое худшее для него – давать пилотам указания, в том числе тем, кто летает дольше него самого. А еще бюджеты, счета, доклады, репарации… когда от всего этого он начинает задыхаться, то оборачивается к висящей на стене карте, где ярко светятся красные линии, что пересекают всю Южную Америку, объединяя Парагвай, Чили, Бразилию, Боливию, Патагонию… Переплетение нитей, пока что – всего лишь линий на карте; взлетно-посадочные полосы где-то далеко, пока что – не более чем грязные лужи; самолеты, которые нужно довести до ума; начальники аэродромов, которых еще нужно обучить; ангары, больше похожие на лавку жестянщика.