Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 34)
Дора на оконном стекле ничего не отвечает.
Он не знает, стоит ли рисковать жизнями этих парней, чтобы доставлять письма во все концы мира, но он знает, что их служение, труд и самопожертвование делает их лучше. Он думает о них как о мягком, липком и бесформенном тесте, выходящем из тестомесилки. И только когда тесто сажают в пышущую жаром печку, оно превращается в хлеб. Мягкая липкая масса нигде не нужна, а хлеб спасает человечество.
Несколько дней спустя от Ульд-Адж-Раба приходит ответ об условиях обмена. К тому моменту директор получил уже столько ходатайств от Мермоза о его участии в спасательной операции, что распоряжается отправить его выкупать Гура.
С Виллем вместе Мермоз едет за восемьдесят километров от Кап-Джуби навстречу каравану, движущемуся посреди ничего. Достигнув назначенного места, они осознают, какой это для них риск – явиться вдвоем, без большего эскорта, но пути назад уже нет. На поясе у Мермоза, под рубахой, прячется купленный на рынке в Касабланке револьвер, а у Вилля в кармане куртки – немецкий пистолет.
От каравана, остановившегося на расстоянии в несколько сотен метров, отделяется эмиссар и движется им навстречу, ведя за узду еще одного верблюда, с которого свешивается практически безжизненное тело Гура. Мермоз кидает бедуину мешок с деньгами, после чего с максимальной осторожностью они снимают с верблюда товарища. Мермоз благодарит Бога, потому что сердце его бьется, но кожа обожжена, нога сгнила, лицо распухло, а губы имеют синюшный оттенок смерти. Гур умирает. Бедуин внимательно разглядывает его с высоты верблюжьей спины, как со сторожевой башни, и Мермоз до хруста стискивает зубы. И если они сломаются, ему плевать. Но он точно не подарит этому сукину сыну такое удовольствие, как вид собственных слез.
Мермоз идет к самолету с Гуром на руках, словно это невеста, которую он переносит через порог ее нового дома и новой жизни. И только когда бедуины начинают удаляться, Мермоз позволяет пролиться слезам, прокладывающим борозды по его покрытым пылью щекам.
Гур умрет в госпитале через сутки.
Глава 30. Тулуза, 1926 год
В это время состоялось крещение Тони как пилота под бесстрастным взглядом Дора, и он уже совершил пару тестовых полетов вокруг аэродрома. И даже слетал в качестве пассажира по маршруту над Испанией, но до сих пор пока не получил ни назначения на должность пилота компании, ни отказа. Сегодня вечером Дора появляется в мастерской и направляется к тому месту, где Тони готовит ванну с поташом, чтобы погрузить в нее заржавевший двигатель.
– Сент-Экзюпери…
– Да, месье Дора.
– Завтра в шесть утра вы вылетаете с почтой в Барселону.
– Вы это серьезно?
Директор глядит на него: ни один мускул на его лице не дрогнул.
– Извините, месье Дора, конечно же, это всерьез. – И поскольку повисла неловкая для него пауза, задает еще вопрос: – Есть ли у вас для меня какие-нибудь важные указания?
– Да.
Тони торопится вынуть свою записную книжку в кожаном переплете, собираясь записывать.
– Я готов.
– Педаль и штурвал.
Дора протягивает ему карту, разворачивается и, не прибавив больше ни слова, уходит. И даже не спрашивает, может ли он это сделать. Естественно, он может! Хотя тут же его атакуют сомнения.
Как только кончается его рабочий день в мастерской, он торопливо снимает рабочий комбинезон и идет к выходу из ангара покурить – курит нервно, одну сигарету за другой. И с небывалым интересом изучает небо: вечернее небо густо покрыто свинцовыми тучами и постепенно превращается в черный, без единой щелки, занавес. Для пилота беззвездная ночь – ночь плохая.
Мимо него проходит Гийоме и задерживается на секунду.
– Уже слышал, Сент-Экс…
Тони кивает с нескрываемым беспокойством.
– Это проще, чем кажется. Проблем у тебя не будет.
– А Пиренеи?
– Легко.
– Легко?
Гийоме показывает на ангар.
– Пошли, пройдемся по маршруту.
Тони идет вслед за Гийоме в маленькую невзрачную комнатку ангара. Да он за ним куда угодно, хоть до центра Земли пойдет! Гийоме зажигает лампочку, что свешивается с потолка, и в ее блеклом свете разворачивает на столе огромную карту. Вот они: Франция и Испания, море, горные цепи.
– Смотри…
Пальцы безукоризненно чистых рук Гийоме бегают по бумаге, словно читая на ощупь. Они ищут то, чего нет в условных обозначениях карты, указывающих на большие и малые города, мысы и проливы. Кончиком пальца он ведет по Пиренейскому полуострову, пересекает Сьерра-Неваду и доходит до белого пятна возле городка Гуадикс.
– Вот здесь – чудное поле, можно сесть в случае необходимости. Вот только оно опаснее, чем кажется на первый взгляд. Опасайся трех апельсиновых деревьев на краю поля. Ты их увидишь не раньше, чем апельсины свалятся тебе на голову.
– Три апельсиновых дерева…
– Отметь их на своей карте.
Тони послушно, как прилежный ученик, наносит обозначения на свою карту. Гийоме продолжает свой путь по карте, и теперь его палец останавливается возле Малаги.
– Место приземления?
– Нет, здесь тебе садиться никак нельзя. Сверху это выглядит как чудная зеленая травка, на которую очень хочется присесть. Кажется, что как будто на перину спускаешься. Но в этой траве прячется ручей, и он петляет по всему полю. Если ты туда направишь самолет, то точно перевернешься.
Склонив головы над картой, они так погрузились в свое занятие, что не замечают некий силуэт, неслышно движущийся в темноте ангара. Дора наблюдает, не сводя с летчиков своих глаз-булавок. Внимательно прислушивается к голосу Гийоме. А еще – в усердное молчание Сент-Экса. Дора кивает и уходит так же тихо, как пришел. Он знает, что из этой помеси аристократа и поэта пилот получится.
Когда Тони падает на постель в «Большом балконе», заснуть он не может. Прокручивает в памяти слова Гийоме, когда тот рассказывал ему о горной долине совершенно идиллического вида, как в сказке, где можно в случае необходимости совершить посадку, но следует держать ухо востро, потому что обычно там пасется три десятка овец и они могут броситься тебе под шасси в самый неожиданный момент. И, напротив, показал ему другие места, совсем не на виду, но гораздо более удобные для приземления, и даже поставил кружочек посреди поля – ферма, где можно рассчитывать на помощь. А еще поле с тремя апельсиновыми деревьями. И эти три дерева – самое важное!
Лучший урок по географии, который ему когда-либо приходилось слышать.
Думает о предательском ручье, что прячется в поле, о котором говорил Гийоме, и его пробирает дрожь. Ручей, извивающийся в густой траве, видится ему змеей.
И ему вспоминается книга о дикой сельве, которую много лет назад он читал на чердаке дома в Сен-Морисе, книга называлась «Истории из жизни». Была там одна картинка, вызывавшая в нем сильное беспокойство, но в то же время влекущая к себе с такой силой, что невозможно было отвести взгляд. На ней была изображена огромная кобра: она нависла над трепещущим от ужаса зверем, приготовившись бедолагу заглотить. В книге было написано, что кобры заглатывают свои жертвы целиком, не разжевывая, после чего не могут двигаться и спят целых полгода, переваривая пищу. От одной этой мысли он начинает беспокойно ворочаться в постели. Как это может быть, что тонкая, с руку, змея заглатывает животное, в десять раз превышающее ее по величине? Какой величины может быть животное, чтобы его заглотила-таки кобра? Заснуть не выходит, так что он зажигает ночник, берет с тумбочки один из целой стопки скопившихся там листочков, карандаш и начинает рисовать змею, уже заглотившую огромных размеров животное.
Слон…
Не так просто нарисовать портрет змеи, проглотившей такой обед. Первые лучи солнца, заглядывающие в его окно, застают его за рисованием змей и слонов. Так начинается первый день Тони – пилота авиапочты.
Глава 31. Дакар, 1927 год
Последние месяцы оказались для Тони временем очень напряженных перелетов через Испанию. Барселона, Аликанте, Малага… Особенно ему понравилось в Аликанте: жаркие ночи, смуглые женщины и морская набережная с пальмами переносят его в сказку «Тысячи и одной ночи». Барселона, напротив, кажется ему городом серым, индустриальным. От его внимания не ускользает, что городской оперный театр, такой великолепный и такой буржуазный, находится не где-нибудь, а в самом сердце квартала красных фонарей, облюбованном и обжитом, среди прочих, разного рода преступниками, что днями напролет снуют вверх и вниз по бульвару Рамбла, доходящему до самого моря с причалами.
Две недели назад в Малаге, передавая почту, он пересекся с Мермозом. Друг кинулся навстречу ему, горестно воздевая руки и опуская их на голову:
– Гийоме потерпел катастрофу!
– А что случилось? – спросил Тони, встревожившись. – Авария?
– Гораздо хуже! Он женится!
Во время их последней встречи на аэродроме Барселоны Гийоме упоминал о некой швейцарской девушке, но в детали не вдавался.
– Ну, Жан, в таком случае нужно, наверное, сделать ему подарок.
– Ага, смирительную рубашку!
Стоило ему привыкнуть к климату Испании и к ее кухне, изобилующей оливковым маслом и чесноком, как его перевели в Дакар, второй по значимости город Сенегала, в самом сердце Африки.
В сравнении с пеклом Сенегала Испания показалась ему Финляндией. Но самым худшим оказалась не жара, не мухи, не запахи людей, готовящих пищу на свежем воздухе, не улицы, которым неведом асфальт, так что пешеход живет в облаках пыли. Хуже всего то, что он так и не может приноровиться к жизни в африканской колонии. Но все сглаживается тем, что там же – Гийоме. Медовый месяц для него – возращение на работу.