Антонио Гарридо – Читающий по телам (страница 7)

— Однако, принимая во внимание, что в этом уезде я не имею судейских полномочий, — Фэн уже стоял в одном шаге от первого ряда крестьян, — я собираюсь предоставить убийце спасительную возможность. — Он остановился перед молодым пареньком, которого неудержимо трясло. Судья наградил его презрительным взглядом и объявил: — По великому моему добросердечию, я дарую милость тому, кто не был милосерден с Шаном. Я дарую ему возможность частично восстановить свою честь и позволяю сознаться в преступлении прежде, чем он будет обвинен. Только так удастся ему избегнуть позора и самой страшной из смертей.

Судья медленно отступил к столу. Дождь барабанил по крыше. И кроме этой дроби — тишина.

Цы смотрел на судью. Тот был словно тигр на охоте: походка мягкая, спина напряжена, взгляд острый. От него даже пахло, как от настигающего добычу хищника. А люди потели, молчали и источали влажное зловоние, и мокрые одежды липли к телам. Снаружи громыхнул новый раскат.

Перед гневом Фэна замерло само время, но в содеянном никто не сознался.

— Выходи, скудоумный! Это твой последний шанс! — прогремел голос судьи.

Никто не сдвинулся с места.

Фэн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Цедя проклятия сквозь зубы, он шел прямо к Цы. Юноша впервые наблюдал учителя в такой ярости. Судья вырвал у него тетрадку из рук и притворился, будто перечитывает записи. Затем снова посмотрел на крестьян. Руки его дрожали. Цы понимал, что игра Фэна теперь может быть раскрыта в любой момент. Поэтому его восхитила решительность, с которой учитель неожиданно набросился на рой мошкары, облепившей мясницкую пилу.

— Проклятые кровососы! — прикрикнул он на насекомых.

И вдруг глаза его сверкнули, как от вспышки молнии.

— Кровососы… — повторил он.

Он еще помахал руками над пилой, отгоняя гудящий рой к груде серпов. Большинство насекомых вылетело в окно, но некоторые опустились на серп — на один серп из множества! И тогда Фэн перестал хмуриться, из груди его вырвался довольный рык.

Судья теперь смотрел на облюбованный мухами серп. Смотрел долго, даже склонился поближе. Это был самый обыкновенный крестьянский инструмент, на вид чистый, и все-таки мухи кормились именно с него. Фэн потребовал фонарь и посветил на лезвие — стали видны мелкие, почти не различимые красные крапинки. Потом посветил на рукоятку — туда, где было имя владельца. Улыбка на лице судьи окаменела.

Серп, который он держал в руках, принадлежал Лу, старшему брату Цы.

4

Цы осторожно ощупал рану на щеке. Быть может, она была не тяжелей других, полученных им на рисовом поле, вот только теперь она так и останется здесь, на лице. Юноша оторвался от бронзового зеркала и опустил голову.

— Не думай о таких мелочах, парень. Когда заживет, ты будешь носить этот шрам с гордостью, — подбодрил Фэн.

«Ну да. А вот как там будет насчет гордости, когда придется взглянуть в глаза Лу?»

— Что с ним будет?

— Ты про своего братца? Да ты должен радоваться, что избавился от этого скота. — И Фэн откусил от одного из рисовых пирожков, что принесли прямо в его покои. — Возьми-ка, попробуй.

Цы отказался.

— Его казнят?

— О Небо! Что, если и казнят, Цы? Ты же видел, что он сделал с тем стариком?

— И все равно он мой брат, господин.

— А еще он убийца. — Фэн сердито отложил недоеденный кусок пирожка. — Послушай, Цы, я, откровенно говоря, не знаю, что будет. Не мне предстоит его судить. Я надеюсь, что чиновник, который займется этим делом, окажется человеком здравомыслящим. Я с ним переговорю и призову к милосердию, если уж таково твое желание.

Цы кивнул без особой надежды. Он не знал, как убедить судью проявить больше заботы о Лу.

— Это было великолепно, господин, — подольстился он. — Мухи на серпе, засохшие пятнышки крови… Я бы никогда не додумался!

— Да и я тоже. Это было внезапное озарение. Когда я спугнул мух, они перелетели только на один сери. И тогда я понял, что это неспроста. Они уселись на этот серп, потому что на лезвии оставалась кровь, а стало быть, это серп убийцы. Однако нужно признать, что заслуга в раскрытии не только моя… Твое участие оказалось весьма плодотворным. Не забывай, что именно ты заговорил о мясницкой пиле, ты нашел и сохранил льняную тряпицу.

— Ну да… — неуверенно согласился Цы. — А можно мне увидеть брата?

Фэн озабоченно покачал головой:

— Полагаю, что да. Если нам удастся его поймать…

Цы покинул пристанище судьи и побрел под дождем, не обращая внимания на то, что окна захлопывались при его приближении. Однако юноша не мог не заметить, что далеко не все соседи с ним здороваются. Ему было все равно. Пока он шел через деревню к реке, в спину ему продолжали лететь трусливые оскорбления. Безлюдные улицы, прополосканные дождем, сейчас были вернейшим отражением его души — пустой и голой, мучения которой, казалось, только увеличивались от зловония, шибавшего в нос. Все в этой части деревни: сваленные ветром крыши, ленты рисовых наделов, обвивающие гору, пустые лодки перевозчиков риса, без дела качающиеся на волнах, — все навевало мысли о печати несчастия, которым отмечена его жизнь. Даже ссадина на щеке сейчас казалась Цы клеймом изгоя.

Цы ненавидел эту деревню; он ненавидел своего брата за дикий нрав и тупость; ненавидел соседей, подглядывавших за ним из-за углов; ненавидел и дождь, от которого изо дня в день все пропитывалось сыростью и снаружи, и внутри. Он ненавидел загадочную болезнь, из-за которой тело его усыпано ожогами, ненавидел даже своих сестер — за то, что они умерли и оставили его один на один с маленькой Третьей. Но больше всего он ненавидел сам себя. Потому что если существует что-то хуже и гаже жестокости и убийства, если бывает поведение более постыдное и отвратительное, то, по правилам конфуцианства, это — предательство собственной семьи. И вот в чем он оказался повинен, невольно оказав содействие в раскрытии преступления Лу.

Ливень усилился. Цы шел, прижимаясь к фасадам, укрываясь под навесами, и вот, завернув за угол, он неожиданно наткнулся на процессию под водительством передового, колотившего в барабан с воодушевлением буйнопомешанного. За ним шествовал другой передовой сопровождающий с большой эмблемой на шесте:

«Премудрый муж, судья области Цзяньнин».

Восемь носильщиков несли закрытый паланкин с опущенными решетками на окнах. Процессию замыкали четверо служителей, нагруженных имуществом судьи. Цы склонился в знак почтения, но прежде, чем он успел разогнуться, носильщики прошествовали мимо с таким равнодушием, будто им встретился не человек, а булыжник, и удалились прочь со своей драгоценной ношей.

Цы с трепетом взирал вслед процессии. Он уже не в первый раз видел Премудрого: иногда тот наведывался в деревню, чтобы разрешить дела по наследованию, недоимке или иным запутанным конфликтам, и впереди него бежала молва о его великой лености. Однако никогда прежде Премудрый муж не приезжал из-за убийства и никогда — с такой поспешностью. Цы позабыл про свои печали и проследовал за эскортом до самого дома Бао Пао. А там прильнул к окошку, чтобы своими глазами увидеть, как пойдет дело дальше.

Надзорный староста принимал судью так, будто это сам император. Цы видел, как главный в деревне человек согнулся пополам с застывшей на лице улыбкой, которая демонстрировала не много зубов, зато предостаточно подобострастия. Закончив с церемониями, староста велел перенести багаж Премудрого мужа в свои личные апартаменты — он уступал высокому гостю собственное жилье. Он нагнал страху на прислугу, звонко хлопая в ладони — точно перед ним не люди, а куры. Затем, перемежая слова новыми поклонами, он сообщил судье о присутствии Фэна, равно как и о прочих происшествиях.

— Так вы говорите, что до сих пор не поймали этого Лу? — услышал Цы.

— Проклятущий ливень сбивает псов со следа, но скоро мы затравим зверя. Не желаете ли покушать?

— Ну, это само собой. И судья уселся на низкий табурет во главе стола. Бао Пао занял место рядом. — Скажите-ка, а что, обвиняемый — не сын ли счетовода? — поинтересовался Премудрый.

— Именно так. Совершенно верно. О вашей памяти по-прежнему можно слагать стихи. — «Так же как и о вашем брюхе», про себя добавил ехидный староста.

Премудрый муж рассмеялся, как если бы и вправду поверил в эту лесть. Староста как раз подливал ему еще чаю, когда в комнату вошел Фэн.

— Меня только что известили, — извинился он с поклоном.

Премудрый муж, отметив, что вошедший превосходит его и по чину, и по возрасту, поднялся, чтобы уступить свое место, однако Фэн отклонил приглашение и сел рядом со старостой. И тотчас принялся рассказывать о результатах предварительного расследования; но судья больше внимания уделял тарелочкам с вареным карпом, а Фэна слушал вполуха.

— И следовательно… — Судья подошел к выводам.

— Превосходно. Вот эти сласти поистине великолепны, — перебил Премудрый.

Фэн вскинул брови.

— Я сказал, что дело представляется мне щекотливым, — повторил судья. — Подозреваемый в убийстве — сын моего бывшего служащего, а тело, к несчастью, обнаружил его родной брат.

— Да, Бао Пао мне уже сказал. — Муж был вынужден поддержать тему и недобро рассмеялся. — Ну что за глупый мальчишка! — И он поспешил заглотить очередной кусок.

Стоявший снаружи Цы содрогнулся, как от оплеухи.