Антон Волков – Битва за Свет [СИ] (страница 44)

— С добрым утром! — бодро произнёс Гоша. — А мы как раз приехали, наконец-то… — как мне показалось, радостно заключил он.

— Куда приехали? — еле-еле сумел произнести я едва слушающимися губами, так окончательно и не осознав, что же, всё-таки, происходит.

— Как куда? — Гоша искренне удивился. — В Северную столицу, город Санкт-Петербург, а ты думал? На Багамы? — с лёгким сарказмом хмыкнул он.

Вдруг сердце моё заколотилось в бешеном темпе, мысли в раз стали чёткими и ясными! Я вспомнил, как в процессе установки запаски на Хонду, чья-то рука, — не иначе как Гошина, — приложила к моему лицу влажноватую тряпку, пропитанную какой-то дрянью, которая на какое-то, очевидно не малое, время погрузило меня в глубочайший сон. "Даша! Мы в Питере, где Даша?", — я оторопел от чувства паники, беспомощности и безысходности. Затем я сделал жалкую попытку поднять руки, но не тут-то было: я с ужасом обнаружил, что руки мои были чем-то связаны за сиденьем в запястьях. Ну конечно, я сразу же заметил, что из моих джинсов вытащен ремень…

— Сука… — прошипел я сквозь зубы, глядя на Гошу, а на глазах непроизвольно навернулись слёзы. — Тварь! — шипел я на ветерана, беспомощно ёрзая на сиденье и тщетно пытаясь вызволить заломленные за спину руки.

— Но-но, полегче ты, — брякнул Гоша в ответ. — Для твоего же, дурак, блага…

— Что это было? Что за тряпка? — процедил я сквозь зубы.

— Морфий! — улыбнулся Гоша. — В аптечке Транспортёра был. Неотъемлемый элемент боевого медкомплекта… — Деловито закончил Гоша. По моим щекам уже вовсю катили слёзы.

— Там же Даша, тварь! — в голос рыдал я, уже оставив бесполезные попытки освободиться от ремня. — Оставил бы меня лучше там, поехал бы один! — орал я на Гошу, который, тем временем, уже припарковался у какого-то серого, неприметного здания и заглушил мотор.

— Ты пойми же, — голос Гоши сменился на сочувствующий и понимающий, в нём вдруг не осталось и отголоска какого-то сарказма или хладнокровия, — пойми, Антоха… Ты своими глазами видел ад, видел, что творится. Даши уже нет в живых — это горькая правда. Мне приходилось терять многих друзей и родных, я столько пережил… Это нужно пережить, переплакать и идти дальше. Я тебя понимаю более, чем прекрасно, но ты бы погубил и себя, и меня, если бы мы остались в тех краях и продолжили бы бесполезные поиски. Но, увы, это была бы наша погибель без малейших шансов как найти твою Дашеньку, так и нам пережить вторую такую ночь…

— Она жива, жива, понял ты, урод! — у меня началась настоящая истерика, я крыл бойца благим матом, вновь принявшись дёргаться и вертеться, как уж на сковороде в надежде вырвать руки из железных оков умело завязанного ремня и как следует врезать бойцу по морде.

— Нет, друг, — спокойно отвечал тот, — чудес, увы, не бывает, поверь мне. Просто будь сильным, ты не один, ты нужен человечеству, поэтому единственное, что я могу тебе посоветовать — взглянуть правде в глаза, принять правду, какой бы горькой она ни была и смириться, найти в себе силы пережить, перебороть ситуацию. Главное не замкнуться и не сгинуть, Антоха! — Гоша положил руку мне на плечо, его голос сделался совсем мягким и был полон сочувствия. — Правда, друг, я хотел как лучше… Дашу уже не вернуть, нет чудес на свете, нет. Есть афганцы, есть американцы, которым, единственное, что ты можешь сделать в светлую память о Даше — это отомстить, не дать им реализовать свой зверский план, вернуть жизнь целому континенту. Иначе, если сгинешь, Даша погибла зря, ты понимаешь?..

Я сидел совершенно опустошённый изнутри, будто бы душу мою уже вырвали с корнем из бренного тела, и осталось лишь оно одно, дряблое и безвольное, обмякшее словно слизень в кресле, в котором на протяжении многих лет неизменным штурманом во всех наших путешествиях сидела Даша, и улыбка её в лучах солнца напоминало улыбку невинного дитя, а впереди, казалось, у нас была долгая и счастливая жизнь с детьми и внуками, радостями новых открытий и упоения каждым прожитым днём… Где-то, в самой глубине своего сознания ещё вчера, во время удержания обороны от страшных чудовищ в том особняке, видя, что творится вокруг, как эти монстры лихо истребляют всё живое вокруг, я понимал, что Даши уже, скорее всего нет в живых, но принять эту мысль, продиктованную рассудком, а не сердцем, я никак не мог и никогда бы не принял. Теперь же мне хотелось выть и кричать, понимая, что Гоша-то прав, что нет и не было бы никаких шансов найти Дашу живой, что попытка её найти, которую я мог предпринять, если бы не было Гоши, усыпившего меня, привела бы меня к верной гибели, но Дашу бы я не нашёл. "Это невозможно, она умерла, её больше нет…", — эта жуткая, но трезвая мысль, выворачивала меня наизнанку, гасила последние лучики надежды и какое-либо видение дальнейшей жизни.

Не помню уже, сколько мы просидели молча, может пять, может пятнадцать минут, но в том состоянии полной потерянности я уже не считал время, не думал о том, что ждёт нас впереди, а просто тупо сидел, уставившись в одну точку и молчал, ведь сказать мне было совершенно нечего. Спустя некоторое время Гоша спросил меня, может ли он развязать мне руки. Я кивнул. Я уже не испытывал никакой агрессии, а всё, что я теперь хотел, это выпить как можно больше водки, чтобы оторваться от ненавистной реальности и забыться, пускай хотя бы и на несколько часов. Мы вышли из машины. Меня шатало из стороны в сторону, и один раз я чуть было не упал плашмя назад; морфий и полное моральное опустошение не позволяли мне сколь-нибудь контролировать своё тело. Гоша обнял меня за талию, чтобы поддержать. Таким вот образом мы миновали контрольно-пропускной пункт территории дома экстренного правительства Российской Федерации в Питере. Длинный, пустой и серый коридор мы прошли также молча, и лишь глухие наши шаги эхом отдавали аж в самом его конце.

— Вам сюда! — вежливо сказал сопровождающий нас военный охранник и указал на большую деревянную дверь почти в самом конце нескончаемого коридора. — Ваши вчера из Москвы приехали, они здесь.

Я не придал этой его фразе никакого значения. Какие наши? Из какой Москвы? Гоша открыл дверь, и мы вошли в кабинет. У меня даже не было сил оторвать потухший, бессмысленный взгляд от пола. Но когда я поднял глаза…

…Я перестал верить в чудеса ещё в раннем детстве, когда такой желанный Дедушка Мороз, пришедший поздравить семилетнего меня с новым, 1991-ым годом (который ознаменовал образование в мире новой страны, Российской Федерации, после давно уже забытого путча, произошедшего у московского дома правительства, "Белого дома", в августе того года), оказался не сказочным волшебником, а переодетым соседом, когда волшебная палочка, подаренная мне родителями, почему-то так ни разу и не сработала, и по многим другим причинам, которые, рано или поздно, приводят к такому же выводу почти всех детей. Но то, что я увидел, подняв глаза теперь — это было чудо, не идущее ни в какое сравнение с тем, если бы даже Дед Мороз был настоящим, а волшебная палочка могла бы в любой момент материализовывать пломбир в руке. На диване, стоявшем возле стены чуть справа и спереди от входа, накрытая пледом, спала Даша. Да, моя Дашенька крепко спала на диване, подложив ладони под щёку. Я стоял, не решаясь сделать ни шага вперёд, ни закрыть глаза, боясь, что это какая-то галлюцинация, вызванная, быть может, ещё до конца не выветрившимся из моей крови морфием. Потом последовало ощущение оцепенения, нереальности всего происходящего. А слева на диване, стоявшем у противоположной стены, сидел Андрей с вытянутой перед собой перебинтованной ногой. Он смотрел на меня и улыбался так тепло, как и прежде, что я с ещё большей уверенностью поймал себя на мысли о том, что всё происходящее — ничто иное, как мираж.

— Ты чего? — всё также улыбаясь, мягко обратился ко мне мой друг. Я молчал. — Ау, Антох, ты чё? — повторил он.

— Ааа… — было открыл я рот, как Даша, разбуженная словами Андрея, вдруг заворочалась и открыла глаза. Пару секунд она, спросонья не поняв, что к чему, приподнявшись немного с дивана и облокотившись локтем о подушку, в упор смотрела на меня, не проявляя никаких эмоций. Тут уже я решился сделать шаг, да не только шаг, а я буквально рванул с места и двумя прыжками уже оказался у дивана, вцепился в свою любимую девочку, а она в меня, да с такой силой, что у обоих нас затрещали кости. "Она, да, она, чудо Боже!", — крутилось у меня в голове. Я почувствовал, как по её мягкой, тёплой щеке потекли слёзы, хотя и у меня слёзы катили просто градом. Я не заметил, как в кабинет вошёл Шталенков и присел на диван рядом с Андреем. Лишь через пять минут мы смогли немного ослабить свои объятья и посмотреть друг на друга вблизи.

Андрей рассказывал за чаем: "Ну, мы, значит, на "Гелике" едем, часа три уже, как за МКАД выехали. Людей в округе — ну просто никого. За все три часа от силы двух-трёх встретили, бредущих вдоль обочины. Дело понятное, подобрать мы никого не могли, хоть и хотелось очень хоть кого-то спасти. И тут гляжу, девушка… Те-то все мужики были до этого. Я Валерке говорю, притормози чуть-чуть, явно уж не бандитка; идёт и даже не обернулась на звук приближающегося автомобиля, Вся такая в запачканной одежде, волосы растрёпаны. Поравнялись с ней, и тут уже я сам в такой осадок выпал — Дашка, ёперный театр!". Дашка: "Меня Петруччо тот, гадина, километра через четыре высадил, "Иди!", говорит. Я в слезах, соплях, сначала вдоль трассы плелась, но страшно очень стало. Увидела где-то совсем вдалеке свет в домиках. Было похоже на то, что там какая-то деревня. Я несколько километров дотуда шла, постучалась в дом, там милые дедуля с бабулей жили. Меня впустили. Следующей ночью был ад. Всю деревню растерзали несколько чудовищ, а я же залезла в последний момент на водонапорную башню, где наверху резервуар для воды. Воды там никакой, конечно же, не было, а огромная пустая металлическая ёмкость. Там и укрылась и всю ночь на морозе пролежала в ней, думала, что если афганцы не достанут, то от холода умру. Но, то ли адреналин и безумный страх, — ведь я слышала все вопли, крики и стоны внизу, в деревне, — то ли просто все силы организма мобилизовались в такой чрезвычайной ситуации, я продержалась там ночь, вся в поту и отупении. Тряслась и дрожала там так, что думала, твари эти услышат, как зубы друг о друга клацают, но нет, не услышали. Утром, когда солнце уже взошло, кое-как выбралась оттуда; руки, ноги, да, в общем, всё тело окоченело так, что чуть было не сорвалась с лестницы и не разбилась! Но пронесло… Затем, конечно же, сразу к дороге направилась, в надежде, что добрые люди подберут. Вот меня добрые люди, — Даша подняла взгляд на Андрея и Шталенкова, — и подобрали…".