Антон Власкин – Японские призраки. Юрей и другие (страница 33)
Мятежники решили бежать (вполне разумное решение), но перед отбытием с родного острова они напоследок заглянули в деревню, желая отдохнуть перед опасным путешествием и договориться о лодках, которые предстояло позаимствовать. Честно говоря, этот вывод относится к разряду моих предположений. Искать убежища в деревушке после избиения представителей власти — это совершенно безумный и бессмысленный шаг. Только что мятежники велели односельчанам сидеть по домам и не вмешиваться, а теперь сами же и навлекали на них обвинения в пособничестве! Довольно нелогично. Возможно, речь шла о прощании, которое не задалось. Вместо благодарности на головы двадцати пяти храбрецов посыпались упрёки и проклятия: дескать, что теперь со всеми нами будет? Совершенно точно в лодках им отказали, так как первое, что сделали храбрецы, покинув деревню, — это повалили священную криптомерию, росшую рядом с местным храмом. Огромное дерево быстро превратили в лодку-долблёнку и спустили на воду. Подобный экстравагантный поступок можно объяснить только тем, что никаких других судёнышек бунтовщики не получили. Странно, что они просто не устроили обычную реквизицию, так как после убийства чиновника и его стражи это было бы делом совершенно пустячным. Перед нами сплошные загадки, не имеющие ответов.
Мятежные рыбаки и солевары погрузились в утлый чёлн и отчалили в открытое море. Никто так и не пришёл на берег, чтобы сказать им доброе слово на дорогу. Сидящий на корме погрозил острову кулаком, и сильно перегруженная лодка вскоре исчезла в морской дали.
Как ни странно, ровно год спустя приморские деревни жили мирной жизнью. Суровая кара со стороны правительства оказалась достаточно умеренной: казнили не всех поголовно. Но настоящее наказание, как выяснилось, ещё только предстояло!
Всё началось с того, что со стороны берега донёсся подозрительный гомон, как будто целая ватага рыбаков вернулась с лова и затаскивает лодки на берег. Зимние сумерки и наползший с моря туман не позволяли рассмотреть происходящее. А затем из тумана понеслись такие вопли, что все услышавшие их немного поседели и даже как будто стали меньше ростом. Было понятно, что вопит кто-то из местных, на свою беду задержавшийся на берегу и встретивший таинственных гостей. Люди бросились по домам, ибо всякому было ясно, что там, где у человека хватает сил на такой безумный крик, посторонним делать нечего. До того как двери захлопнулись, в деревню влетел, обливаясь потом, один из рыбаков. Он успел юркнуть в ближайшую хижину и захлопнул за собой дверь. Через некоторое время с улицы донеслись невнятный ропот, шорохи и звуки шагов. Кто-то явно разгуливал по деревенской улице, и жители тоскливо смотрели на двери, которые в силу своей непрочности не давали оснований для утверждения: мой дом — моя крепость. Однако попыток вторжения не последовало, кто бы ни явился в деревню, он не делал попыток ворваться в жилища. Рыбак, вбежавший последним, выглядел так жутко, что к нему не сразу решились подойти с расспросами, но в конце концов любопытство взяло верх. Человек, всем своим видом походивший на безумного, рассказал, что к берегу пристала довольно странная лодка, которой мгновение назад не было на этом месте. А ещё спустя мгновение на берегу появились люди, которые, тут он мог поклясться, не вылезли из лодки, а просто возникли на берегу. А ещё через мгновение он узнал их! Как же не узнать храбрецов, поднявшихся против негодяя-чиновника в прошлом году! А ещё через мгновение, проявив догадливость и прыть, он мчался к деревне, прислушиваясь к воплям, которые издавали его товарищи, не проявившие такой же догадливости и быстроты. Увы, все храбрецы были мертвы, и мертвы давно! И выражение их мёртвых лиц не оставляло сомнений, что это не тот случай, когда юрей явился сказать последнее прости своим бывшим друзьям и родным. Казалось, вместе с отрядом привидений на берег высадились гнев и ярость, что могли бы подтвердить те, кто не успел убежать с берега.
Рыбак замолчал, и слушавшие его также молчали, ибо сказать тут было нечего. Никто не подошёл к двери, никто не выглянул в окно, а когда первый луч солнца скользнул над крышами, гомон на улице затих, и люди поняли, что можно выходить из домов. Лодки, сети и прочее добро было на своих местах — призраки не польстились на чужое. Не хватало только тех рыбаков, которым не повезло оказаться на морском берегу прошлым вечером. Их судьба так и осталась неизвестной. Следующая ночь прошла спокойно, как и последующая и десятки других ночей. Но когда год совершил очередной круг и наступила годовщина возвращения отвергнутых героев, морской берег был пуст. Никого не было ни на окраине деревни, ни на улицах — все мирно сидели по домам, смотрели на угли очага и старались не прислушиваться к гомону, который приближался со стороны моря, как было ровно год назад.
Советы дилетанта: Истории о вернувшихся утопленниках не такая уж и редкость в мировом фольклоре. Утонувший человек, который не может покинуть местность, где он пошёл ко дну, — вполне обычный (если можно так сказать) герой страшных историй. Причём герой довольно мстительный по отношению к живым, просто в силу того, что они живые. Интересно, что в некоторых глухих северных районах существовало поверье, что тонущего лучше бы и не спасать: водяной разозлится, что отняли добычу, и тут уж добра не жди. Правда, ясно и то, что оставшийся без помощи человек, утонув, тоже будет настроен очень недружелюбно, так что и тут уж добра не жди. Такой вот метафизический парадокс.
В нашем случае обыватели, сами того не зная, конечно, оказались пленниками этой неразрешимой ситуации. В роли некой высшей силы, способной на разрушительный гнев, выступил не водяной, а центральное правительство. В роли разгневанных утопленников выступили герои, утонувшие в море. Гнев последних оказался более постоянным, чем гнев сёгуната. Во второй половине XIX века революция Мейдзи покончила и с сёгуном, и со всей системой власти сёгуната Токугава, превратив их в страничку истории. Но двадцать пять мёртвых храбрецов продолжили каждый год исправно посещать родной остров и искать встречи с потомками тех, кто когда-то не пожелал протянуть руку помощи. Согласно легенде, этот день приходится на двадцать четвёртое января, если говорить применительно к нашему календарю. Те, кто достаточно рассеян, чтобы оказаться на улице в эту ночь, пропадают без следа либо возвращаются совершенно помешавшимися.
Надо отметить, что наши герои напоминают знаменитых морских призраков фунна-юрей, также крайне недружелюбно настроенных к живым и стремящимся потопить встречного. Но если с обычным призраком утопленника можно схитрить, всучив ему дырявый ковш (всем известно, что фунна-юрей клянчат ковш, чтобы с его помощью залить водой лодку), то двадцать пять мёртвых мятежников не размениваются на такие мелочи. Они не топят лодки, но тому, кто встретит их на суше, от этого не легче: никакой торг тут решительно невозможен.
Самое разумное, что может сделать турист, оказавшийся на одном из островов Идзу вечером двадцать четвёртого января, это запереться в номере и включить телевизор. Можно, конечно, и книгу почитать, но вероятней всего гомон на улице будет сильно отвлекать, так что выбор в виде телевизора кажется предпочтительней.
Личное дело:
Укай Канасаку
Как было сказано выше, поражение клана Тайра в морском сражении в заливе Данноура привело к исчезновению властолюбивого рода со страниц истории, а заодно — к появлению множества недружелюбных юрей. Злопамятные призраки пытаются утопить неосторожного мореплавателя, а те, кто удостоился погребения в земле, заманивают певцов и музыкантов, прибегая к хитроумным иллюзиям. Впрочем, не все члены клана сгинули в пучине. Кто-то сумел выжить и затерялся в безвестности, а кто-то пошёл по стопам своих утонувших соратников, но совершенно иным образом.
Морское побоище завершилось разгромом Тайра, и побеждённые попытались отравить триумф рода Минамото, насколько это было возможно. В морские волны были брошены два из трёх Священных Сокровищ Японии. Меч Кусанаги-но Цуруги и подвески из яшмы Ясакани-но магатама, принадлежавшие некогда самой богине Аматерасу (от неё и идёт, как известно, род тэнно). Третья священная реликвия — бронзовое зеркало Ята-но кагами избежало этой судьбы. Некий Тайра Токидата, которому была доверена охрана сокровища, рассудил, что план по героическим самоубийствам на текущий день перевыполнен. Он не стал бросаться в воды со священным зеркалом и мирно передал бесценный предмет самураям из рода Минамото. К слову сказать, божественный меч был позже найден ныряльщиком, судьба же подвесок не вполне ясна. Таким образом, Токидата сохранил голову на плечах, что по тем суровым временам было невероятной удачей. Расставшись со славой и богатством, он отправился в изгнание, проклинаемый духами своих недавних соратников. Нужно было чем-то зарабатывать на жизнь, и изгнанник, взявший новое имя, Канасаку (в новой Японии носить старое было совершенно несообразно), рассудил, что ремесло рыбака не хуже любого другого. Добывать рыбу он стал, используя специально обученных бакланов. Такой способ рыбалки носит название «укай». Когда-то в молодости Канасаку освоил его ради забавы, но теперь это занятие стало единственной возможностью прокормиться. Для нас такой вид добычи рыбы кажется странной экзотикой, но в нём есть определённые преимущества. Баклан доставлял своему хозяину только крупную рыбу, так как кольцо, надетое на шею, мешало глотать крупную добычу. На прокорм птице шла мелочь. Кроме того, учёная птица ловко доставала рыбин, прятавшихся на дне, в расселинах и за камнями. Увы, проклятия утонувших Тайра настигли предателя! Вскоре после спасения от мечей врагов и бурных волн он всё же последовал за своими утонувшими братьями, причём довольно неожиданным образом.