Антон Соловьев – Дважды украденная смерть (страница 37)

— Хотим!

Он «сынку»: майнуй! Тот голову нагибает, а Егор — х-ха! — ему по шее. А у того глаза — ну, в натуре, ни разу больше такого не видал — вращаются. Один по часовой, другой — против. Вот это в самом деле был прикол. Мы, как один, все, на «бис», кричим, давай! Егорка на бис его — хрясть! Тот же эффект! Ну силен «сынок», раз пять на бис шнифты раскручивал... А потом его комиссовали через дурдом. Его вообще, оказывается, брать нельзя было, разве что в ВСО. А его — в ВВ. Да еще автомат дали. Ошиблись... Ничего себе, ошибочка.

Вот так мы потихоньку и дослужили до дембеля.

Прикончили мы второй кувшинчик, я уже чувствую, что сам тяжелый. Все-таки вино у меня свое. Мое. Это не бормота, из-за которой кости друг другу ломают. А Егорка уже вообще хорош стал. Но зачем пришел, видать, не забыл. И в который раз уже начинает:

— Слушай, я к тебе ведь не квасить пришел, а по делу.

Ладно, думаю, надо все же узнать, что у него за дело.

— Ну давай, излагай, деловой.

— Займи две штуки. До нового года. Край надо. Понимаешь, «Ниву» надыбал, не хватает пару штучек.

Ого! думал. Две тыщи ему дай. А он опять на пять лет сквозанет.

— Мы, — заверяет, — чин-чинарем.

— А с чего отдавать будешь?

— Ну, это уж мои заботы, — этак с гонорком.

Ладно, сидим, курим.

— Есть, — говорю у меня бабки. — Есть. Я их сам заработал, своими руками. Вот этими вот, двумя. Прикидываешь? Есть у меня и «жучка», и дом, и сад, и огород. Свиньи есть. Видик есть «Сони» и с изюминкой, и с клубничкой. И все это я сам заработал. Но взаймы я никому не даю. Если хочешь — заработай.

— Так мне ж срочно надо. Когда ж я их заработаю-то, две косых?

— А я тебе работенку не пыльную хочу подогнать. На пять минут. Раз — и в дамках. За пять минут — пара косых. Прикидываешь?

— Ну, колись. — У него аж глаза задымились. Меченый его особенно. Эх, шельму метит бог!

Я не тороплюсь, закуриваю медленно, нарочито. Тут баба моя со стола убирает, вошкается — не будешь же при ней. Отходит она, я еще минуту-другую выдерживаю характер, потом выкладываю карты:

— Прикидываешь, шмальнуть надо кой-кого. Две штуки стоит.

А сам на него смотрю, как он среагирует. Кто послабей, так от такого и со стула упасть может. А он кивнул этак понимающе, тоже сигарету взял, закурил. Вина отхлебнул, пепел стряхнул.

— Заметано, — говорит. — Подгоняй шмалер.

— Ты въехал? Человека завалить надо.

— Ну, я ж не глухой. «Приблуду» давай. Оформим. Вот так. И глазом не моргнул.

Заперлись мы, короче, в биндеге у меня, я на чердак слазил, достал ТОЗик (держу такую штуку на всякий случай, счас времена тревожные, надо иметь). Егор прищурился, в прицел посмотрел, затвором пощелкал. Все чин-чинарем, смазано как полагается. Оценил.

— Попробовать бы надо. Пристрелять.

— Попробуем. Вот только с патронами у меня прогар — поспалил, а достать пока не получается — все жмутся, боятся. Два только могу выделить. Пристрелочный и зачетный... Но ты ж профессор. Завалишь с одного?

— Малопулька. — Он поморщился, скривился пренебрежительно. — Посерьезней бы что-нибудь. Но ничего. В чайник можно уконтрапупить.

— Ясное дело, жаканом или картечью сподручней было бы. Но здесь свое преимущество — почти бесшумно. Да ведь не на медведя пойдешь. Прикидываешь?

— Вот именно. — Он подмигнул.

Завернули мы ТОЗик в халат старый и пошел я «жучку» заводить.

Баба тут выступила моя, мол, куда пьяный за руль лезешь, но я ей — ша! — сгинь, ворона! И рассказал ей в двух словах, что думаю о ее маме. Не ее ума дело. Надо, значит, срочно.

А меня уже самого потряхивает. Ну, думаю, дела. Заварил, теперь расхлебывай. Азарт даже какой-то появился. Пошла масть.

Выехали мы с Егором из Города, первым делом заехали в лесок. Полянку нашли подходящую. Красота кругом, птицы поют. А солнце уже к закату клонится. Торопиться надо, пока не стемнело.

Нашел я консервную банку. Кидают везде, сволочи, губят природу! Поставил на пенек. И Егорка — шасть по ней шагов с семидесяти. Продырявил посредине. Не хилый был выстрел! Охотник, мать его, ничего не скажешь. Спец. Уважаю спецов.

— Ну ладно, — подытоживаю. — Ты профессор. Но ведь это жестянка. А там черепок-то костяной, под ним мозги живые, душой живой еще называют.

— Ничё. Всё путем будет. С малопульки, ясно, не фонтан. Но если чердак продырявить — поканает. Красавец будет в гробу.

Едем дальше. В Город зарулили с другой стороны. Там тоже индивидуального застроя домики стоят, частный, так сказать, сектор. По холмикам вверх-вниз разбежались. А уже и сумерки подкрадываются. Со стороны моря ветерком прохладным потянуло. Благодать... Кому в такую погоду помирать захочется.

Только Егорке такие мысли, похоже, и в голову не приходят. Мы на гребень забрались, домик под нами с двориком. Как на ладони. Там во дворике пацан лет четырнадцати дрова колет. Нас не видно из-за бугорка, а мы все видим.

От машины совсем недалеко отошли, за минуту добежать можно. Сразу-то ведь никто и не сообразит, что случилось. Пока прочухаются, мы уже далеко будем. Кто, что, откуда? — попробуй определи. Сто шансов из ста, что никогда никто не догадается.

— Вон видишь, пацан дрова колет?

— Вижу, — Егорка кивает.

— Это мишень. Шмальнешь — через минуту мы уже мчим, а еще через пять — мы уже далеко-далеко, будто нас здесь никогда и не было. Шмалер в речку за много верст от этого места. И все. Никто ни сном, ни духом. Держи патрон.

Берет, но что-то не так уж резво, как следовало ожидать.

— Так пацана что ли?

— Ну, а кого же еще?

Он передернул плечами. Пробормотал:

— Что ж ты его сам не шмальнешь? Дешевле бы вышло...

Это все ж не зэка в спину из автомата. Смотрю на него, счас, думаю, откажется. Пацан все же... Но он ТОЗик берет, патрон пристраивает.

— Дело хозяйское. Самому, значит, слабо.

— Понимаешь, свинью резать и то спеца-профессионала приглашаю. Оно и надежней, и работа чистая.

Он хмыкнул. Повторил: «дело хозяйское» и стал прилаживаться, как лучше стрельнуть. Не в тире все же, упора специального нет. А промахнуться нельзя. Приладил винтовочную ложу на сучочек, в прорезь прицела смотрит на мушку, один глаз прищурив.

А пацан притомился видать, топор в полено вогнал, на другое присел, пот со лба вытирает. Идеальная мишень! И я бы, пожалуй, попал. Разве что не в чайник.

Сидит, куда-то в даль смотрит, и не ведает, что дяденька, притаившийся за кустами, светлую его головенку видит через колечко, окружающее мушку.

Плавно, как на учебном стрельбище, стронул Егорка спусковой крючок.

Щелк!

— Осечка. Давай другой патрон.

Голос у него хриплый вдруг сделался. Не стальной, значит, тоже. Видать, кое-какие нервишки тоже имеются.

— А нету другого. — И повторил, потому как до него вроде сразу-то и не дошло. — Другого-то нету.

И все равно до него не доходит. Смотрит на меня, словно в первый раз видит. Повторяет, как автомат:

— Давай другой патрон!

— Да нету у меня другого патрона!. — Я уже горячусь. — Я ж тебе говорил. А за осечку я не плачу. Я только за работу плачу.

Он ничего больше не сказал. Бросил винтарь на землю, круто повернулся и пошел вниз по тропинке. Я поднял ТОЗик, пыль с него сдунул, в халат опять завернул и — следом.

Сели в машину, закурили. Он молчит. Я молчу. Зажигание врубаю, на сцепление жму, поехали.

— Ну что, — разговор завожу. — Поехали, догонимся. Кувшинчик еще раздавим. Ты такого вина нигде больше не попробуешь. Это тебе не бормота, что в сельпо туземцам сдают.

— Нет, закинь меня на автовокзал. Домой надо съездить.