Антон Скрипец – Последние ратники. Бросок волка (страница 38)

Судя по добродушной улыбке и красочному объяснению, старец с большущим крестом на шее был настроен благожелательно. Кроме этого Кутька не понял больше ничего.

— Как я сюда попал?

— Упал с коня. Благо, я случился неподалёку. Твой знакомый, что учит тебя ратному делу, проявил весьма похвальное старание оказать тебе поистине христианскую заботу. Мы перенесли тебя сюда. Как себя чувствуешь? Лучше? Надеюсь, раны не оказались серьезными? — добрый старец развел руками. — Я ведь всего лишь проповедник, а не врачеватель.

— А я — всего лишь трухач, а не воин.

— А разве допускают до оружия кого-то, кто воином не является?

— Конечно, нет. Настоящий воин смерти не боится. Он всегда готов сложить голову за други. Его вообще ничего не может устрашить. А я дрожал, как осиновый лист, думал, стук зубов на весь детинец слыхать… Вот и сбросил меня конь.

Почему решил открыть душу первому встречному, Кутька и сам объяснить не мог. Ведь даже себе в этом боялся признаться! Хотя, может, именно потому и выложил всё, что человек — незнакомый?

— Не нужно наговаривать на себя. Как вы говорите? Не возводи напраслину. Скромность, конечно, красит человека, но в этой ситуации, я думаю, она не к месту. Твоя реакция была вполне естественной. Все мы испытываем безотчетный страх перед всем, что нам неведомо.

— Но ведь я боялся не столько позора, сколько…смерти, — неожиданно для самого себя уяснил вдруг Кутька. — А воину не пристало ее бояться.

— Глупости, — со знанием дела и с выражением какой-то неповторимой небрежности отмахнулся старец. — Смерти боятся все. Всё на нашем пути видится нам священным таинством. Ровно до тех пор, пока мы его не перешагнем в первый раз. Так, быть может, и конец пути на этом свете — такое же таинство, который каждый из нас рано или поздно постигнет, как и все остальные до этого: первая охота, первая ласка женщины, первый ребенок? И страшит больше всего оно лишь потому, что после него нет возврата назад? Может, именно слово «никогда» так пугает всех в таинстве смерти? Ведь никогда больше на этом свете мы не увидимся снова, постигнув эту тайну. Ни-ког-да. Если вдуматься — то это и впрямь страшнее всего.

Старец грустно вздохнул. А продолжил неожиданно бодрым голосом:

— Но кто знает, может, и не стоит так переживать? Быть может, это такая же жизненная веха, как и все предыдущие? И способ, чтобы понять, постичь ее, существует лишь один — пройти через нее. Почему она нас пугает больше остальных? Да потому что, в отличие от всех предыдущих, некому рассказать, что же ждет нас за ней, похлопать по плечу и уверить, что ничего страшного в том нет. И кто знает, может, лишь отодвинув завесу этого мира, мы сможем испытать неизведанное счастье, несказанную радость, погрузиться в мир абсолютного добра, радости и полного счастья? И там, за этой чертой, так же, как и много раз в земной жизни, будем смотреть на свой былой страх пересечь этот рубеж со снисходительной улыбкой.

— Угу, — с деловитым видом кивнул Кутька. — Мне и Котел говорил то же самое: не смей позорить страхом ни себя, ни тем более своих соратников.

Почтенный старец немного помолчал, переваривая услышанное, затем с сожалеющим видом развел руками.

— Ну, можно, конечно, и так… — сказал он и, подумав еще немного и хитро сощурив глаза, вдруг добавил. — А что это за кухонная утварь, с которой ты, насколько я смог понять, общаешься?

— Что? — непонимающе уставился на ромейского волхва парнишка. — А, это насчет Котла? Нет. Это не тот, в котором кашу варят. Так человека зовут, что меня оружному бою учит.

— Имена у вас, конечно, интересные…

— Да чего в них интересного?

— А разве ничего нет? Кто ж это догадался человека … казанком каким-то наречь?

— Так ведь это не имя вовсе. Ну, в смысле не совсем имя. Не настоящее. Вернее, настоящее, но не то, что родителями дано. То могут знать лишь родные. Чужакам встречным-поперечным открывать его не годится. Мало ли какую порчу наведут. А то и вовсе власть над тобой возьмут. Если кто-то открывает вам свое настоящее имя — значит, не просто доверяет полностью, но и считает вас человеком очень близким. Почти родственником. И более преданного и верного друга не сыскать.

— Вот как? — удивленно вскинул брови седовласый черноризец. — Любопытное…м…поверье. И что, ты мне поэтому не говоришь своего настоящего имени?

— Прости, конечно, добрый человек, — виновато дернул плечами Кутька, — не могу. Тем более…

Тут парнишка осекся, как-то затравленно глянул на доброго старца и, окончательно смутившись, закусил губу. Впрочем, служитель заморского бога, похоже, не особенно обиделся.

— Тем более — колдуну? Ты это хотел сказать? — снисходительно глядя на замешательство, он спрятал в окладистой бороде лукавую улыбку.

— Да нет, — промямлил отрок, смущаясь от осознания своего невежества все больше и больше.

— Неправда не красит. Этому, насколько я знаю, не только христова вера учит, но и та, которую вы почитаете за свою. Разве не так?

— Так, — кивнул виновато Кутька.

Впрочем, старец опять не обиделся. Он, похоже, и впрямь не надеялся услышать ответ. Или ответ этот его не очень-то и волновал.

— Не стоит, мой юный друг, так смущаться, — заметив его замешательство, тут же бросился успокаивать отрока добродушный старец. — Я ведь вовсе не хотел ставить тебя в неловкое положение. Ни в чём тебя не стану переубеждать. Или поучать. Я хочу, чтобы ты запомнил: если тебе будет трудно, если больше не к кому будет обратиться, да и просто ежели захочешь поговорить, эти двери для тебя всегда открыты. Всегда.

Словно бы в подтверждение своих слов, старец распахнул дверь странно обустроенной светлицы. А когда Кутька уже переступал порог горницы, черноризец добавил:

— Кстати, Василий — это мое настоящее имя.

Кутька почувствовал, как густая краска неловкости заливает лицо. Не постараться ответить хоть каким-то добром человеку, проявившему к тебе такое участие, было бы, конечно, свинством.

— Может, я могу чем-то помочь? — с надеждой спросил он.

Чей-то там отец кротко улыбнулся в бороду.

— Вообще-то, если уж у нас пошёл такой откровенный разговор, а ты к тому же вызвался сам, то — да. Можешь. Знаешь, с этой церемонией, затеянной князем для своего сына, все сбились с ног. Даже я, — мягко улыбнулся он. — Она ведь уже завтра. А сделать надо успеть так много, что я даже не знаю, за что хвататься…

ХХХ

Он всегда подозревал, что поруб приятным местом быть не может. Здесь даже воздух не заполнял грудь дыханием, а словно насильничал над легкими, злобно напихивая в них дух тлена, сырости, гнили и безнадежности. Сразу за порогом начиналась лестница, ведущая вниз на семь где-то саженей. Может, и больше. В полутьме не особенно-то насчитаешь. Выложена она была из каменных плит, гладких, скользких и заметно вытертых тысячами ног. Особенно посередине. Словно гордый сказочный витязь прошел, как воск сминая податливую под его ногами каменную твердь. С правой стороны лестница упиралась в такую же каменную стену, в которой торчали два факела — вверху, там, где сейчас стоял Кутька, и в самом низу. Света от их нервного трепыхания было ровно столько, чтобы усилить ощущение жути.

Лишь на нижней ступени он заметил, что пазы, в которые вставлялся чадящий огрызок тусклого света, были заметно расшатаны, и вынуть из них факел было что соплями чихнуть.

Долго идти не пришлось.

— О, что это? Никак русским духом запахло…

Голос прозвучал слева.

Из темноты донеслись гулко брякнувшие по каменному полу подкованные каблуки. Потом они прошелестели по соломе, служившей, видно, в порубе подстилкой. Поневоле кутькина рука с факелом метнулась навстречу звуку. В грязный круг света вплыла решетка во всю стену, отгораживающая камету от коридора. А на ее прутьях покоилась пара рук. Узловатые запястья, пальцы, как арбалетные болты, замызганная ряса с налипшими стебельками прелой соломы. Прелой и довольно вонючей.

16. Забытая история (окончание)

— Тухлятинки принес, спрашиваю?

— Нет, — наконец, нашел свой голос Кутька. — Это… м… еда.

— Ух ты! А голос-то — знакомый! Никак мой старый добрый коллега по спортиваному туризму в лесах средневековья.

Кутька стоял, пытаясь держать плюющийся чадящими искрами факел по возможности дальше от одежды. Кроме это приглушенного шипения огня, никакого ответа на слова ромея не воспоследолвало.

— Таинственное молчание… Вечер становится все интереснее. Хотя не могу ручаться насчет слова «вечер». Здесь время дня сложно определить. Все-таки плывущую в темноте деревяшку с фитилькомтрудновато назвать восходом солнца.

— У нас бабы меньше треплются.

— А у нас собаки срут лучше, чем мне тут вместо еды…приносят.

Собственно, это было как раз то, зачем он сюда и пришел.

— Это не совсем та… еда, что была до сих пор.

— Да? Ну, уж не чаял дождаться. Маски сброшены, игры в аналогии закончены, и мне, наконец, принесли настоящее дерьмо вместо его пусть и достойного, но заменителя?

— Нет. Это просил передать ваш… главный. Чей-то там отец. Может, и твой, раз так о тебе печётся.

В каменном мешке княжьего поруба вновь повисло молчание. Под стать тому протухшему воздуху, что пытался стиснуть своей почти осязаемой сырой хваткой чахлый огонь в руке человека.

— Отец Василий? — осторожно, будто боясь спугнуть редкую трепетную птицу, прошептал заключенный.