Антон Скрипец – Последние ратники. Бросок волка (страница 12)

Но Яшкин новый знакомец, которому послушник так неловко отдавил ноги, не принадлежал ни к тем, ни к другим. При ближайшем рассмотрении им оказался немолодой мужичонка, которому уже чисто по возрасту полагалось плохо спать и быть ворчливым. Зубов порядком не доставало, потому что речь была не просто по-стариковски гнусавой, но и изрядно шепелявой. Зато рука, ухватисто вцепившаяся в локоть, оказалась на удивление сильной.

— Ты что это тут шляешься среди ночи? Умыкнуть что удумал?!

Объясниться как следует не успел. Подняв веер разлетевшихся искр, прямо посреди прогоревшего костерка возник Сыч.

Пока послушник ужасался и, следуя какому-то животному инстинкту, неосознанно крестился, дед выпустил яшкину руку и, подозрительно косясь на движение руки черноризца, даже немного от него отодвинулся. Мало ли, что за фигой этот черный колдун тычет во все стороны. На Сыча просыпающиеся вокруг мужички тоже смотрели не особенно приветливо. Но он опередил все вопросы.

— Этот, — он ткнул своим здоровенным пальцем в сторону Яшки, будто пригвоздив того к земле, — конокрад.

Грамотей из будущего даже опешил от такого навета. Уж кем только его в жизни не называли, но чтобы лошадиным вором?!

— Что удумал, гад!

— Да я ему щас!..

— Мы забираем его, — как боевой рог, перекрыв разноголосицу скоморошьих дуделок, протрубил Сыч. — Есть княжья правда, пусть по ней он и отвечает.

— Пусти! — заголосил монашек, когда лысый душегуб впился своей лапищей под правую руку, а его квадратный подельник с другой стороны вцепился в левую. — Этого не должно быть! Вы все — давно умерли! Что вы ко мне своими грязными паклями лезете …

Договорить не позволил удар стенобитного орудия в живот. От невыносимой резкой боли желудок монашка вывернулся наизнанку, обрызгав своим содержимым и без того чем только не измызганную рясу.

Оказалось, на церковном подворье Никодим его ещё жалел.

Впрочем, сознание благодушно померкло чуть раньше, и характер загрязнения своей одежды он уже не увидел. Как не услышал и голосов людей за спиной, которые после неприятного, но скоротечного ночного происшествия снова укладывались спать.

— Развели татей, честным людям продохнуть негде.

— Да не скажи. Бдят люди-то княжьи, бдят. Эвон, конокрад даже пикнуть не успел, не то что к лошади подобраться — а уже зацапали. Это ночью-то. Мы вон дрыхнем с тобой, а они наш покой блюдут.

— Да уж. Одари их боги здоровьем…

То ли местные боги действительно услышали молитвы своих земных чад, то ли заранее одарили двух ватажников должным здоровьем, но удалялись с места последних событий они весьма бодрым шагом. На такую тщедушную тяжесть, как худосочное тело, подхваченное ими под руки, не обращали ни малейшего внимания. Хотя даже в бессознательном состоянии оно мужественно пыталось доставлять им как можно больше неудобств — цеплялось ногами за каждую кочку и загребало землю, не хуже доброй бороны. Ясно дело, тщетно.

PS от автора. Прошу прощения, что на день позже. чем обещал. В качестве извинения — начало следующей главы))

6. Ночные гости (начало)

Перстень сидел, вольготно развалившись на поленице, и с удовольствием щурился под лучами солнца. Больше всего сейчас он напоминал здоровенного кота, только что обожравшегося хозяйской сметаны. Рубаху снял, подставив под теплые лучи массивные плечи и широкую волосатую грудь. Время от времени принимался с видимым наслаждением шумно чесаться, кряхтя и позевывая. Разве что голову старался не трогать — рубашка, обмотанная вокруг макушки, могла и соскользнуть. Ее он натянул на свой блестящий купол, чтобы солнце не напекло лысину.

— Иди помойся, а то шкуру скоро сдерешь.

Хром, как выяснилось, мог двигаться на удивление бесшумно. Только что его тут не было — и вот уже стоит посреди подворья. Не иначе, со стороны огорода перемахнул через оградку. Ушёл он куда-то затемно, не предупредив об отлучке никого. Перстень, когда утром обнаружилась пропажа, конечно, отшутился в том смысле, что, видать, очень скромен калека, по нужде аж за версту убегает, будто кому-то интересно подглядывать, как он справляется одной рукой при походе до ветру. Но по нему было видно — поведением таинсвенного предъявителя княжьей грамоты доволен не особенно. Что и подтвердил, едва завидев пропажу.

— Шкуру бы как раз с тебя содрать за такие выкрутасы. Какого чёрта ты творишь?

— А ты что, моим тюремщиком себя возомнил?

— Себя я, представь, возомнил воеводой большого града, которого пёс пойми по какой надобности сорвали с места с отборной полусотней дружины, а теперь водят за нос, таская по каким-то буреломам! Сначала повелел полусотню оставить лагерем — дожидаться нас пятерых. Потом днями блуждали по лесу, искали какую-то хибарку, и, не успели найти и в ней расположиться, как ты и нас решил оставить дожидаться своей милости? Что ты затеял, калека?

— Спросишь у Светлого князя. Рассказать могу лишь ему. А уж он пусть сам решает, с кем делиться услышанным.

— Скажи спасибо, что пацана твоего на ремни резать не начали — вызнать что да как, — Кутька, находившийся тут же, во дворе, при этих словах невольно сглотнул плотный комок в горле.

— Если б он что-то знал, я б его тут с вами не оставил. А оставил как раз для того, чтобы не сомневались — скоро вернусь.

— Откуда?

— То княжья справа. А где, кстати, твои вои?

— А то, представь, моя справа.

— Добре, — выдохнул Хром. — Слышь, Кутька, принеси воды, а? В горле першит. Да и умыться хоть…

Парнишка тут же рванул к приземистой баньке.

— Малый, сбегай лучше силки проверь, — тут же окликнул его Перстень. — Не жравши с утра. Воды я и сам принесу.

Хром взглянул на воина, удивленно вскинув брови.

— Пожалеть решил?

— А чё тя жалеть? Рука — не башка, и без нее пожрать можно.

Кутька стоял на месте, не зная, кого слушаться. С одной стороны Перстень — воевода большого города. Человек в глазах парнишки, кроме Овнища ничего в жизни не видевшего, самый солидный и уважаемый. Но ведь и Хром, выходит, не последний человек при киевском столе. Да и роднее был свой староста.

Перстень заметил кутькины душевные метания. Ухмыльнулся в бороду и посмотрел исподлобья на однорукого. Тот лукавый взгляд поймал и кивнул парнишке: иди, мол.

Воевода со старческим кряхтеньем поднялся с нагретого местечка, неловко взмахнув при этом руками и со звонким перестуком уронив под ноги три полешки.

— Парня-то зачем с собой потащил? — проходя мимо Хрома в направлении бани и с ленцой снимая с головы рубаху, вполголоса бросил Перстень.

— Так надо было.

Воевода пригнулся, входя в низенькие двери, как медведь в сусличью нору, и сразу же вынырнул оттуда с ведром воды.

— Странный ты больно, княжий человек, — он бухнул ведро прямо перед Хромом, отчего едва не половина воды выплеснулась тому на ноги. — Вроде бы и грамотка у тебя имеется, и интересы стольные блюдешь, но вот не похож ты на дружинника — и всё тут.

— Слушай, воевода, я не отрок, чтобы ответ перед тобой держать. И не красная девка — нравиться тебе мне без надобности.

— Просто хочу чтобы ты знал — не верю я тебе.

— Чем это я вызвал такую немилость?

— А какую милость, по-твоему, может вызвать дружинник, руку на Светлого князя поднявший?

И снова невозможно было точно сказать, что сейчас точит изнутри воеводу — злоба или любопытство. Откуда он про ту оплеуху узнал, понятно. Наместник сболтнул. И еще большой вопрос, кого первый кнут — того, кто Светлого князя опозорил, аки смерду кулаком в зубы ткнув, или того, кто болтает об этом на всех углах.

— Если тебя эта история волнует, сразу хочу огорчить — ничего рассказывать не стану, — отрезал Хром, стягивая через голову рубаху.

— Тебя не продали ромеям на галеры и не затравили собаками. Даже голову не снесли. Вообще, то, что ты сейчас со мной разговариваешь, живой и почти здоровый, само по себе странно. На месте князя или любого из его бояр я бы тебя, не сходя с того места, порешил.

— Ясно.

— А еще никак не могу взять в толк, с какой все-таки стати потянуло тебя в лес татей ловить?

— Тебе еще раз грамоту показать?

— Да видел я ее уже сто раз, — махнул рукой Перстень. — Меня не она смущает, а ты, — он подошел к старосте вплотную, уткнувшись чуть не нос к носу, хотя в росте Хрому изрядно уступал. — Так что не удивляйся, если после какой-нибудь твоей пакости вдруг увидишь нож в пузе.

— Жути нагнать решил?

— Боги в помощь.

Хром и Перстень одновременно повернулись в сторону, откуда раздался голос. У ворот, равнодушно глядя на двух атаманов, стоял невысокий коренастый степняк. Узкие глаза, острый подбородок, широкие скулы, упрямая линия рта и ни намека даже на клочок бороды.

Ромей.

Так его прозвали соратники за тщательно выскобленные щёки. Когда был еще юнцом, то даже обрадовался, обнаружив однажды на подбородке пробившийся пушок. Но время шло, а превращаться в солидные заросли, как у остальных гридней, этот пушок так и не сподобился. Печенежские боги наградили юного воя, как всякого степняка, жидкой бороденкой, а братья по оружию за это несолидное мочало на лице — прозвищем Лишай. С тех пор он предпочитал зваться Ромеем и ходить с гладкими щеками.

— Ого. Не того, видать, Ромеем нарекли…

Договаривать второй вошедший на подворье человек не стал. Он с насмешкой смотрел на двух полуголых мужиков, замерших друг против друга посреди двора.