Антон Шушарин – Арматура (страница 8)

– Откуда начнём? С территории колонии или с отряда? – спросил воспитатель.

– С отряда!

Одевшись «по-уличному» в зелёные утеплённые куртки с полосой на спине, чёрные валенки-бурки и болоньевые шапки-ушанки, пацаны впервые шагнули, как в космос, за пределы карантинного отделения в отряд.

Коридор первого этажа был о-о-очень длинный, так же, как и второго, спальные комнаты скромные, но уютные, очень чистые, а главное – в каждой комнате, рассчитанной на шесть человек, свой туалет. Григорий Сергеевич сразу показал, где после перевода в отряд они будут спать. Оказалось, все начинают с одной комнаты, а потом переводятся в другие: сначала на первом этаже, потом на второй – в льготные условия. Разница в наличии-отсутствии телевизора, но на самом деле, разница в отношении сотрудников. Сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация на тебя. Так объяснял воспитатель.

– Всё как в армии, братульки. А тут чайная: холодильник, скамейки, столы. Вот спортзал. Будете погибать на гирях и под штангой. За год дрищ в качка превращается. Начальнику отряда к сорока годам, а восемнадцатилетние после его тренировки на трясущихся ногах отсюда выходят.

– Вот это по мне! – не удержался Богданович.

Григорий Сергеевич показал комнату хранения личных вещей, сушилку, просторную, увешанную пёстрыми плакатами Пэ-Вэ-эРку, душевую на две лейки.

– А где все люди? – поинтересовался в конце экскурсии по отряду Кирилл.

– На обеде. Кстати, надо бы поторопиться, они скоро вернутся.

– А что за этой дверью? – спросил Лёха.

– Студия кабельного телевидения, звукозаписи и репетиций музыкальной группы, – небрежно махнул рукой воспитатель.

– Чего-чего? – изумился Кирилл.

Григорий Сергеевич открыл дверь, и Мамонтов вернулся в давно знакомый мир музыки.

– А можно тут петь?

– Если умеешь, будешь петь, – твёрдо сказал воспитатель. – Не хочешь – заставим.

– Наоборот, очень хочу. Я когда в Москве работал в одном популярном шоу, – заторопился Мамонтов. – Я пел и ставил танцы девушкам танцовщицам. Это было что-то вроде кабаре-мюзикла.

– Шутишь? – Григорий Сергеевич посмотрел на Кирилла.

– Да врёт он, – махнул рукой Богданович. – Пойдёмте лучше, Сергеич, посмотрим ваш хвалёный стадион, о нём даже на этапе рассказывали.

– Я не вру, – пробурчал Кирилл и обернулся на Зыкова, везде ходившего последним. – Я был артистом на хорошем счету, и пою я хорошо, у меня поставленный тенор.

Лёха отвернулся, глядя под ноги, ускорил шаг, догоняя остальных.

Общежитие отряда было обнесено высоким, метра четыре, ограждением из толстых прутьев и плоских перекладин, вроде тех, что вокруг больниц, театров, стадионов. Колючей проволоки наверху не было, преодолеть такую преграду не составило бы труда и ребёнку.

– Ну, вот, богатыри, перед вами три дороги – три пути! – Григорий Сергеевич остановился у калитки локального участка общежития отряда, доставая из кармана массивный ключ-проходник. – Смотрите внимательно: прямо пойдёте – в дисциплинарный изолятор попадёте, а если дальше, то в ларёк. Налево пойдёте – в промзону попадёте, а там училище стоит, где учат на швею, повара, столяра и так далее. Направо пойдёте – в столовую, а напротив неё – стадион. Посредине здание дежурной части. Там сидит дежурный и всё видит в камеры.

– Былинный камень на распутье, – все обернулись на Зыкова. Лёха смутился, пожал плечами. – Картина такая у Васнецова. Витязь на распутье. Вспомнил просто.

– Рисуешь? – спросил воспитатель.

– Вообще не умею.

– А чего тогда?

– Просто. Прочитал.

– Читать любишь?

– Умею.

– Значит, не дурак, – констатировал Григорий Сергеевич, закончив внезапный допрос. – Нам тут нужны умные люди.

– Читать любит, ещё не значит, что умный, – Богданович махнул рукой на Зыкова. – Какой смысл знать название картины? Чем это может пригодиться? Даже петь и то полезнее.

– Вот спасибо! – театрально поклонился Кирилл, который внимательно прислушивался к разговору. – Оценил мои таланты!

Григорий Сергеевич провёл новичков по территории, показал стадион, беговую дорожку, турники и уличные тренажёры. Заглянули в столовую, поднялись в дежурную часть, на втором этаже которой висел телефон для звонков родственникам. Второй стоял в кабинете начальника отряда.

– Вот и весь ваш мир на ближайшее время, – развёл руками воспитатель. – Пошли домой, в карантин. Завтра в отряд. Поступите в полное распоряжение майора Беляева. Михаила Александровича. Обедать будете уже в столовой вместе со всеми.

Вечер прошёл внешне, как обычно, но чувствительный к мелочам Кирилл заметил – пацаны напряжены. Мамонтов вспомнил, как говорил сотрудникам, что не хочет сидеть с малолетками, с детьми, вспомнил, как робко требовал отправить его в колонию для взрослых.

– Когда дорастешь, я тебя отправлю, – пообещал суровый Николай Сергеевич, заместитель начальника по оперативной работе. – А пока выкинь эти мысли из головы. Иначе я тебя в камеру запру, изолирую от остальных. Мне паникёры не нужны.

На самом деле, Кирилл вообще не хотел никуда ехать, просто ему было непонятно, что ждёт за дверью карантина. Что там за компания? Поймут ли его? Получится ли блистать, как он привык? Он надеялся, что начальник отряда разрешит заниматься пением, может быть, танцами. Бывают в тюрьме танцы?

Лёха замер, сидя на стуле, глядя в окно на глухой серый забор. Даня ходил из угла в угол, шевелил губами, иногда улыбался.

– Давай-ка в шахматы сыграем, пупс? – внезапно предложил Богданович. В детдоме заставляли учиться играть в шахматы, Кирилл умел. Он согласился, и блатной, обыграв его три раза подряд, усмехнулся презрительно и бросил игру. Ушёл из комнаты.

– Может, хоть телек включим? – Кирилла угнетала тишина. Никогда ещё в его жизни не было столько концентрированной тишины. Лёха молчал. Так они и сидели. Заходил Богданович, делал круг по Пэ-Вэ-эРке и снова уходил.

*

Михаил Александрович твёрдо помнил, что не волен выбирать прибывающих осуждённых, но может выбирать своих старших помощников. Знал свое право карать и миловать, подвергать опале или приближать к себе. С Мезиным Беляев старался говорить с глазу на глаз, про себя называя его советником, а его помощников-бугров, с которыми, в основном, общался и ставил задачи сам Никита – «капорежимэ», на итальянский манер. Таким образом, начальник отряда учил пацанов беречь информацию, умело распоряжаться ею.

Заглянув, как заведено, в девять вечера в кабинет, Никита спросил, нужен ли актив отряда или разговор будет, как обычно, с глазу на глаз.

– Сегодня расширенное заседание, но без Кузнецова, – решил Михаил Александрович. Через минуту с Никитой вошли Тёма Адер, Митя Лабенский и Витя Весельчак. Стало ясно, что характер беседы будет особый, стукач приглашён не был.

– Вы знаете, обычно мы беседуем с Никитой наедине, – начал Беляев. – Но сегодня именно что совещание, мне нужны ваши головы – память и ум.

Парни понимающе закивали, сидя на краешках казённых табуретов.

– Начнём с тренировочки. У вас должны быть сведения о каждом отбывающем наказание человеке в отряде. Никита, расскажи мне, например, о Мите Лабенском.

– Лабенский, – Мезин кашлянул, повёл глазами, собираясь с мыслями. – Дмитрий Львович Лабенский, он же Митя. Актив отряда. Интеллектуал. Книгочей. Митя многословен, склонен мудрить и оттого часто ошибается. Пользуется уважением у пацанов, любит помогать, в основном, советами. Умеет добыть информацию, не умеет распоряжаться. Что ещё? Рост почти два метра, носит очки, лицо овальное. Неплохой гиревик, но маловато выносливости. Не предатель, надёжный. Я ему доверяю.

Последнее Мезин добавил, пожалев пунцового, сгорбившегося как старая птица, Митю.

– Отлично, а теперь ты, Митя, расскажи про Тёму Адера.

– Артём Михайлович Адер, прозвище Немец, понятно почему, фамилия такая. Работает в студии кабельного телевидения колонии, снимает новостные ролики про нашу жизнь, записывает мероприятия, организует творческие проекты, которые на нас валятся указаниями сверху, – Лабенский ткнул пальцем в потолок.

– Давай покороче.

– Адер участник всех мероприятий колонии, везде бывает, всегда с камерой, оттого много чего видит и знает. Музыкант, и тексты пишет, и на бас-гитаре в группе играет в отряде. Сидит почти год, условно-досрочное не подходит, уедет на общий режим, когда девятнадцать исполнится, а это будет в июле следующего года. Сел за наркотики, на воле употреблял, поэтому часто тупит, забывается, ну… тормозит порой. Достает всех своей несчастной любовью. Неспортивный…

– Ты сам тормозишь порой, – не выдержал Адер.– И у меня телосложение такое, не всем быть атлетами. Кого это я достаю любовью, а? Тебя?

– Ещё невыдержанный, но наблюдательный, можно с ним работать, – поставил точку Лабенский, подражая Мезину.

– Ну, Митя, ты только плохое про меня знаешь, – Адер развёл в стороны длинные костлявые руки. На смуглом треугольном лице с огромными карими глазами легко читались все его эмоции. – Дайте мне тогда про Витьку рассказать. Фамилия реально Весельчак, спортсмен, исполнительный, как солдат, немногословный, два плюс два сложит, но не перемножит, чувства юмора нет…

– Остановись, – прервал Адера начальник отряда.

– Да как так-то! – покачал головой Артём.

– Вы уже знаете, что завтра выходят парни из карантина. Я хочу, чтобы всё было готово к их приёму. Я имею в виду глаза и уши ваших людей, которые должны быть настроены на правильную частоту.