Антон Шахматов – Пациент ноль (страница 1)

Антон Шахматов

Пациент ноль

Глава

Глава 1. Маршрут

Будильник зазвонил в шесть пятнадцать. Кравцов открыл глаза раньше, за секунду до сигнала, — так бывало всегда. Тело знало время лучше любого механизма. Он протянул руку, нажал кнопку, и тишина вернулась — плотная, привычная, как одеяло, которое он откинул одной и той же рукой тем же движением, что и вчера, и позавчера, и все четыреста с лишним понедельников, которые он помнил.

Квартира на четвёртом этаже в Купчино. Однокомнатная, тридцать два квадратных метра, окно на юг. Кравцов встал, и пол под ногами скрипнул — всегда одной и той же доской, третьей от кровати. Он наступал на неё каждый день и каждый день думал: надо починить. Каждый день забывал.

Ванная. Умывальник. Зеркало над раковиной — единственное в квартире. Кравцов посмотрел на себя: лицо обычное, не худое и не полное, нос с лёгкой асимметрией — сломан в семилетнем возрасте, когда свалился с велосипеда, но сросся почти незаметно. Шрам на правой брови, тонкий, белый. Глаза серые, спокойные. Короткие русые волосы, уже с проседью на висках. Сорок два года. Ничего особенного.

Он чистил зубы двумя минутами ровно — выработал привычку после того, как стоматолог сказал, что двух минут достаточно. Три года назад. Достаточно — значит достаточно. Кравцов не любил делать больше, чем нужно. И меньше тоже.

Кухня. Четыре квадратных метра, окно во двор. Газовая плита, холодильник, стол, один стул. На столе — ничего. В холодильнике — масло, сыр, пакет молока, упаковка пельменей, начатая пачка чая. Кравцов включил чайник, достал хлеб, отрезал два ломтя, намазал маслом, положил сыр. Завтрак занимал семь минут: чай остывал до питьевой температуры, бутерброды съедались в три укуса каждый. Он не читал, не слушал радио, не смотрел в телефон. Просто ел.

Одна чашка на сушилке. Одна тарелка. Одна вилка. Он заметил это не в первый раз, но впервые подумал об этом как о факте, а не как о детали. Одна чашка. Когда-то было две. Ирине нравился чай из больших кружек — она называла их «микки-маусами», потому что в одной, зелёной, был нарисован Микки Маус. Кравцов не помнил, куда делась зелёная кружка. Наверное, Ирина забрала. Или выбросила. Или он выбросил. Четыре года. Не помнит.

Он оделся: серые брюки, белая рубашка, пиджак — всё с вешалки у двери, где висело ровно пять вешалок. Галстук — синий, в полоску, повязывался одним и тем же узлом, который Кравцов научился делать на похоронах отца и с тех пор не менял. Отец умер в семьдесят один, рак лёгкого, быстро. Кравцов поехал на похороны в Тверь, вернулся, завязал галстук на работе — и всё пошло как раньше. Только галстук стал другим. Тот, похоронный, он снял вечером и не помнил, куда дел. Купил новый, синий. Носит с тех пор.

Обувь у двери: ботинки, осенние, прошлогодние. Он надел их, взял пропуск, ключи, телефон — всё с тумбочки у входа, всё на одном и том же месте. Дверь закрылась с щелчком, который он не слышал, потому что слышал его каждый день.

Лифт не работал. Это не удивило. В их доме лифт не работал через день — как будто тоже имел расписание. Кравцов спустился по лестнице, четыре пролёта, и вышел во двор. Сентябрь, Петербург. Воздух сырой, серый, пахнет мокрым асфальтом и листвой, которая начала желтеть, но ещё не опала. Двор пустой — слишком рано для детей, слишком поздно для собак. Только женщина в розовом пальто у мусорных баков — выбирает бутылки. Кравцов прошёл мимо, не глядя. Она — тоже не глядя.

Маршрутка 137 останавливалась на углу проспекта Славы и Бухарестской. Остановка — семь минут пешком. Кравцов шёл, не ускоряясь и не замедляясь. Шаги — ровные, одинаково длинные. Он знал, что от подъезда до остановки шестьсот сорок шагов. Знал, потому что считал однажды, лет пять назад, когда было скучно. С тех пор не считал. Тело шло само.

На остановке — четверо. Двое мужчин в рабочих куртках, женщина с авоськой, парень в капюшоне с наушниками. Кравцов встал последним. Ждали три минуты. Маршрутка подъехала — белая «ГАЗель» с номером маршрута на лобовом стекле, треснувшим стеклом справа и запахом бензина, который Кравцов любил. Не знал почему. Любил — и всё.

Он сел на заднее сиденье, ближе к окну. Окошко не закрывалось — приоткрыто на два пальца, и в щель тянуло холодным воздухом. Кравцов не стал закрывать. Положил руку на колено, смотрел в окно. Проспект Славы, светофор, поворот на Софийскую, Волковский проспект, мост через Волковку. Серые дома, серое небо, серый асфальт. Петербург в сентябре — один цвет. Кравцов не видел уныния в этом. Уныние — это когда чего-то ждёшь и не получаешь. Кравцов не ждал.

Маршрутка остановилась у завода. «Океанприбор» — серое пятиэтажное здание на берегу Обводного канала, построенное в семидесятых, перестроенное в девяностых, облепленное пристройками в нулевых. На проходной — турникет, охранник, который всех знал и не здоровался. Кравцов приложил пропуск, прошёл, поднялся на третий этаж, в отдел гидроакустики. Кабинет 312 — четыре стола, три компьютера, два чертёжных планшета, окно на канал.

Кравцов был вторым. Первой — Тамара Савельева, лаборант из соседней лаборатории материаловедения, которая приходила раньше всех, потому что жила рядом и потому что любила тишину пустого офиса. Она кивнула через открытую дверь. Кравцов кивнул в ответ. Больше они не разговаривали до обеда.

Он сел за стол, включил компьютер, открыл проект. Гидролокатор «Левиатан-М» — новая модель, над которой отдел работал четвёртый месяц. Кравцов отвечал за частотный блок: генератор, фильтры, согласующий каскад. Работа, которую он мог делать с закрытыми глазами — и иногда делал. Не закрывая глаз, но закрывая что-то другое. Мысли, может быть. Или их отсутствие.

К девяти пришли остальные. Денис Молодцов — молодой, двадцать восемь, второй инженер, — сел за соседний стол, бросил рюкзак, достал йогурт. Денис был из тех людей, которые заполняют собой пространство: говорил, двигался, шумел. Кравцов это не раздражало. Наоборот — Денис был единственным в отделе, с кем он разговаривал дольше пяти минут. Не потому что Денис задавал правильные вопросы, а потому что не задавал никаких. Просто говорил. А Кравцов слушал.

— Михал Палыч, — Денис отхлебнул йогурт, — вы на совещание идёте? Сорокин там опять частоты гоняет. Говорит, диапазон надо расширить до сорока килогерц.

— Сорок — не пойдёт, — сказал Кравцов, не отрываясь от экрана.

— Я знаю. Но он не знает. Он экономику конвертит в герцы.

Кравцов почти улыбнулся. «Почти» — это максимум его мимики. Он не был угрюмым. Просто его лицо не знало середины между нейтральным и... он не знал, каким. Радостным? Гневным? Он не проверял давно.

Совещание — в десять, в кабинете начальника отдела. Виктор Андреевич Сорокин, пятьдесят три года, большой, громкий, с усами, которые варились в кофе каждое утро. Сорокин был хорошим инженером двадцать лет назад, потом стал хорошим администратором, потом — просто начальником. Он верил в совещания, в протоколы, в «согласование с заказчиком». Кравцов верил в формулы. Они не спорили — они разговаривали на разных языках, и каждый был уверен, что другой просто не понимает.

— Михаил Палыч, — Сорокин постучал ручкой по столу, — заказчик просит расширить диапазон. Сорок килогерц. Что скажете?

— Скажу, что на сорока килогерцах наш согласующий каскад уходит в нелинейность. Генератор держит, фильтры держат, каскад — нет. Чтобы держал — нужна замена транзисторов на арсенид-галлиевые. Это — другой бюджет. Другой бюджет — другое согласование. Другое согласование — другой срок.

Сорокин смотрел на него с тем выражением, которое у чиновников означает «я тебя услышал, но не понял ни слова».

— А если опустить порог?

— Тогда теряем дальность. На сорока килогерцах затухание в воде — четыре децибела на километр. На нашем текущем пороге — один. Разница в четыре раза. Это не мой каприз, Виктор Андреевич. Это физика.

— Физика — она, конечно, — Сорокин вздохнул, — но и заказчик не резиновый. Давайте так, Михаил Палыч, подготовьте расчёт: что нужно, чтобы сорок держали. Бюджет, сроки, комплектующие. К пятнице.

— К пятнице, — сказал Кравцов.

Это означало «да». Сорокин кивнул, и совещание пошло дальше — к следующему пункту, который Кравцов не слушал, потому что он уже считал в голове: арсенид-галлиевые транзисторы, цена за штуку, количество, срок поставки. Он всегда считал в голове. Цифры были его родным языком. Гораздо роднее, чем русский.

Обед — в заводской столовой, на первом этаже. Кравцов взял гречку с котлетой, компот. Сел у окна. Денис подсел с подносом — борщ, рис, два куска хлеба. Денис ел много и быстро, как все молодые, кто не завтракает.

— Михал Палыч, а вы на выходные куда? — спросил Денис с набитым ртом.

— Никуда.

— Я к отцу в Приозерск еду. У него дача там. Грибов, говорит, нынче — завались. Может, вам наберу? Вы ведь грибы любите?

— Не помню, — сказал Кравцов. И правда не помнил. Ел ли он когда-нибудь грибы? Наверное, ел. В детстве. Мама жарила. Или не мама. Кто-то.

— Ну, наберу на всякий случай, — Денис махнул ложкой. — Девушка моя, Лена, она не любит. Говорит, на них слизняки ползают. Я ей объясняю: лес — это природа, в природе всё ползает. Она говорит: тогда пусть ползает без меня.